Потом увидел лежащий кверху колесами «Москвич», щедрую россыпь выбитых деталей позади и свои разорванные, окровавленные брюки, пробитые до белой кости ноги и вспухшие, в кровяной пене руки...
— Парень! Эй, парень! — громко позвал Алексей. — Обойдя машину и совсем не думая о себе, он увидел водителя, лежавшего на спине.
Грузовик, бежавший навстречу, со скрежетом затормозил, и водитель бросился к нему.
— Давай, бери парня! — сказал Воронов. — Больница далеко здесь?
— Километров пятнадцать... В Сельцах! — он кивнул в сторону, откуда они ехали.
— Скажешь по дороге инспектору Какурину, пусть приедет...
— Бате?! Скажу! — водитель бросил в кузов вырванное во время переворотов сиденье и помог положить на него художника. Тот хрипел...
— Гони, гони быстрее! — крикнул ему Воронов, но крик получился слабым.
— Вы-то как? — спросил водитель уже из кабины.
— Нормально. Гони!
На дороге подходили и останавливались машины, а Воронов будто и не видел этих людей — он смотрел на свои все отекающие руки в кровавых, лопавшихся от вздутия струпах, и никак не укладывалось у него в голове, что пострадавший — это он.
Какурин соскочил с мотоцикла почти на ходу. Он засеменил к Воронову. У Алексея, наверно, был такой страшный вид, что Батя растерянно спросил:
— А вы откуда, товарищ лейтенант?
Воронов кивнул головой в сторону лежавшего метрах в двадцати под склоном измятого и перевернутого кверху колесами «Москвича».
— Это невозможно, — еще более растерянно произнес Батя, но на этом, к счастью, его растерянность и кончилась.
.. Воронов потерял сознание.
25"
"Первый раз Алексей очнулся еще в машине. Он лежал на носилках в «Скорой помощи». Или это ему только показалось, что он очнулся. Второй раз пришел в себя, когда она резко затормозила, и услышал слова встречавшего врача — пожилой полной женщины, участливо сказавшей грудным голосом:
— Ну и слава богу, что очнулся!
— Что, автогонщик? — голос принадлежал соседу по палате, возлежавшему на сооружении, лишь отдаленно напоминавшем кровать: широкая доска была положена прямо на козлы.
Спрашивавший не шевелился, только глаза его смотрели на Воронова косо и насмешливо. — Прибыл, значит, в наш лагерь? Где тебя гробануло? На «Жигулях» небось?
— Не я был за рулем, — словно это могло служить оправданием, сказал Воронов.
— А-а... — протянул парень.
Вошла врач и прикрикнула на говорившего:
— Сидоров! Помолчите хоть немножко!
— Ну, как дела? — спросила она, присаживаясь на койку. — А ты в рубашке родился.
