Он дернулся, но Семка, дав лошади шпоры, потянул, и Клешков побежал за конем. Петля давила шею при малейшей попытке задержаться, Семка гнал коня рысью.
Он подскакал к дереву на большой поляне, обвил несколько раз вокруг него веревку, отъехал. Клешков стоял, глядя на своего конвоира, понимая, зачем эти приготовления. Семка, отъехав, вынул маузер.
— Гнида продажная! — крикнул он Саньке, хищно усмехаясь. — Хто б ты ни був, молись.
Санька повернулся к восходу.
— Стреляй, контра, — сказал он спокойно. — Стреляй! Все равно тебя кончут наши, и всех вас кончут.
Товарищ Ленин сказал: «Вся власть Советам», — так и будет!
Семка пристально посмотрел на него, вложил маузер в кобуру и подъехал к дереву:
— Так ты червонный?
— А ты думал! — исподлобья глянул Клешков. — Дальше что?
Семка вырвал шашку и ловко перерубил аркан.
— Слухай, — сказал он, — там у вас служил один якись-то чудной хлопец. В таких навроде сапогах, но тильки воны сами расстегиваются по краям.
— В крагах? — спросил удивленный всем этим разговором Клешков.
— То мой дружок, Володя Гуляев. Он у нас один в таких ходит.
— Дружок твой, говоришь? — Семка подъехал вплотную.
— Дружок — так что?
— Гарный парнюга. Агитировал он меня когда-то на германском фронте за червонных. Ось ты ему передай, шо Семка, хучь он и за всемирную анархию, а долги платить умеет, передашь? Уважаю я его, передашь?
— Ну, передам, — сказал окончательно изумленный Клешков. — А как я передам?
— Сумеешь, — сказал Семка, наклоняясь с коня и сдергивая с него путы.
— Шлепай отсюдова, пока цел! И благодари Сему.
Санька растерянно помялся, все еще не веря в свое спасение, потом спросил:
— Может, и ты со мной? Я скажу, тебя не тронут.
— Немае смыслу, — сказал Семка, отъезжая. — Грехов на мне много. Прощай!
— Прощай! — Санька долго слушал затихающий в чаще мах Семкиного коня.
Гуляев ехал по городу. Чадили пожарища, повсюду: у завалинок, у плетней, посреди мостовой — были трупы. У исполкома стоял Бубнич в кожанке и кожаной фуражке, отдавал приказы.
Одна рука была у него на перевязи. Гуляев подъехал.
— Жив? — спросил Бубнич. — Это хорошо. Молодцом себя вел.
Гуляев слез с лошади, стал рядом. От Румянцевской, окружая высокую мажару, шагом ехали несколько всадников. На мажаре пласталось тело. По белой папахе узнали Сякина. Двадцать всадников — все, что осталось от эскадрона, — проехали в скорбном и торжественном молчании. Отзвенели булыжник и гильзы под подковами...
