Путь одиночки

Она называлась (о чем никто не догадывался) «Душа Сектора» и представляла собой неумелую, но старательную копию «Демона поверженного» Врубеля, насколько Момент, бывший в Третьяковке в последний раз в третьем классе, эту картину помнил. Переломанные крылья, руки, ноги, выкрученные невозможным образом, а в центре композиции — глаза, пылающие своеволием. Хорошо получилось, в общем, хотя нечуткие к искусству проводники и ловчие называли полотно «Жертва гравицапы».

Забор, огораживающий искажение, был подсвечен фонариками, и охраняли его люди Гарри.

Момент вышел на освещенную площадку у входа, кивнул вышибале, поручкался, лениво осведомился:

Вышибала его признал, указал на дверь: проходи, мол, для тебя — на месте Гарри. И Момент вошел в душное тепло таверны. Гардеробщик убедительных габаритов потребовал сдать оружие — он сдал и даже позволил себя обыскать. Дурь гардеробщика не интересовала, а драться Геша умел и руками. В зале горланили, спорили, ели проводники и вольные ловчие, военные и масовцы, мелкие перекупщики «сувениров» и карточные шулеры.

Танцевала на сцене не слишком симпатичная девчонка — лениво, расслабленно. На нее смотрели мало. Но Гарри считал, что без стриптиза таверна — не таверна, а так, одно название. Момент как-то в горячке спора возразил, мол, таверна — это с цыганами, а вот кабак или салун… Но Гарри слово «таверна» очень нравилось. Так и повелось.

Основная движуха происходила не в помещении, а в парке, в искажении.

В темном углу, нахохлившись, восседал старик Невермор с крючковатым носом, в черном сюртуке. Завидев Момента, старый ворон оживился, сделал этак ручкой, типа присаживайся, бро, побазарим. Невермор скупал «сувениры», сейчас Момент был пуст, поэтому вежливо кивнул и двинул себе мимо него через зал к неприметной двери справа от барной стойки.

Попадались в Секторе ретрограды, считающие туман искажения небезопасным и потому пьющие в баре. Момент и сам не жаловал укурку, вообще сторонился искажений, даже самых невинных. Никто не знает, как Сектор влияет на тебя, пока ты в эйфории валяешься на газоне парка, с восхищением пялишься в небо и хохочешь над тучками.