Правда, очень плохая примета хоронить дракона раньше времени, только из-за этого Элор может отказаться, он же… очень любит брата, ему будет больно объявлять такое, притворно скорбеть, отзывать ищущих принца драконов, понимая, что это может стоить принцу Арендару жизни, если он вдруг появится и не найдёт, к кому обратиться. Но мне тоже было страшно объявлять себя мёртвой, а теперь я ни о чём не жалею. И не будь я так заторможена ужасом перед случившимся, я бы не согласилась на предложение Дариона позволить всем считать, что выжил именно Халэнн.
Поспешно отмахнувшись от воспоминания, как он оттаскивал меня от тела брата, встряхивал за плечи, а я не могла понять, что он говорит, чего хочет, я снова покрутила пришедшую в голову идею.
Самое интересное для меня при таком раскладе то, что для поддержания легенды в ИСБ вернутся следователи-драконы, работа наладится, и подобных объяснительных о том, как преступники оставляют с носом офицеров, станет меньше.
Разглядывая струящийся по стене волшебный водопад, я смогла достаточно сосредоточиться, лавируя между пробирающими до тошноты воспоминаниями и воображаемым наслаждением слияния с Элором, чтобы обдумать идею.
Да, самым сложным будет уговорить Элора и императора объявить принца Арендара мёртвым.
* * *Чувствительность кожи начала возвращаться рывками, перо задрожало, линии заплясали, на нарисованной руке, впившейся в мускулистую спину, расплылось чернильное пятно.
За «Трактат о любви» я взялась из-за сводки преступлений. Их действительно стало больше, чаще убивали пытавшихся сопротивляться горожан.
Сухая статистика неожиданно приблизила ко мне воспоминания о залитом кровью замке. Я тонула в них, захлёбывалась, даже брачная магия с трудом пробивалась сквозь тьму накатившего ужаса, и я отодвинула сводку, достала чистую бумагу и сосредоточилась на рисовании.
Мне не нравилось постоянно воображать себя с Элором, навязчивая тяга отдаться ему раздражала, но это лучше, чем раз за разом видеть изуродованные вампирами тела родных и содрогаться от страха.
Элор по-прежнему оставался в кабинете, и сейчас, когда я всей кожей чувствовала, как меня обнимает одежда, а внизу живота разлилось тепло, грозившее перерасти в жар, ощущение его близости стало волнующе-тревожно-невыносимым.
Добытый Дарионом порошок действовал всё меньшее время, сейчас ещё не конец рабочего дня, а я начинала гореть.
Дрожащими руками смяла испорченный кляксой рисунок и выбросила в урну к неудачным наброскам.
