А там видно будет.
— Нелли Ивановна, моя однокурсница — помнишь ее?.. она подарила тебе портмоне на выпускной, — сейчас работает в «Кулинарной газете». Я могла бы поговорить с ней…
Сергей чуть не расхохотался. Мамочка грохнулась бы с печи, когда бы узнала, что ее сын и в самом деле задумал здоровенный очерк с продолжением, целую хронику — только не о жизни вообще и не о рецептах греческой кухни или способах приготовления дальневосточного лосося, а о современных сексотах, которым ради блага страны и человечества приходится жрать наркотики и участвовать в убийствах.
О кураторах, об этих насекомых-кровопийцах, которые, выкачав из тебя все, что можно, сдают в уголовку, словно в чулан для старых, сломанных кукол…
Да, Сергей уже почти не сомневался, что в тот момент, когда весь компромат на «Визирь» окажется на столе у Агеева — в тот же самый момент он из тайного агента превратится в эн-плюспервого обвиняемого, ничем не отличающегося от Дрына, Ираклия или Вал Валыча. Скорее всего его даже уберут, поскольку в отличие от остальных он может разболтать государственные секреты.
— …Алло, ты отключился, Сережа? — с улыбкой переспросила мама.
— Да, то есть… Спасибо, ма. Не думаю, что мой материал сгодится для «Кулинарной газеты».
— Смотри сам. На твоем месте я бы уволилась из этой твоей купи-продай-конторы и спокойно посидела месяцдругой над статьей. А там бы уже отдала ее хоть… в «Ньюсуик».
Сергей энергично прикончил последний голубец.
— Может, я так и сделаю, — сказал он.
За чаем мама попыталась снова перевести разговор на «этих женщин». Так она называла Светку Бернадскую, Зою и всех остальных обитательниц Тиходонска в возрасте от девятнадцати до тридцати пяти, физически здоровых, незамужних, бездетных, с которыми, как она полагала, мог иметь дела Сережин папочка. Сергей извинился, сказал, что у него полно работы, — и вернулся в свою комнату.
Заперся. Лег на кровать, положив под голову крупные ладони. И тяжело задумался.
Все, что он сообщал майору Агееву, было враньем.
Или почти все."
"С тех самых пор, когда Сергей Курлов устроился в «Визире», куратор получил в лучшем случае одну-две правдивые, информативные — как он сам это называет, — докладные. Все остальные листки были заполнены поносом, обычным поносом из грамотно составленных, стилистически безукоризненных (даже когда речь заходила о Гоге и кладовщице Алене Прокофьевой) фраз, которыми обычно забивают «белые пятна» на полосах бульварных газет.
