— Вопрос на засыпку. Ты ведь учебник Розенталя вдоль и поперек пропахала. Как правильно сказать о человеке, которого дважды отпидорасили? Дважды — отпидоращенный? отпидораженный?
У Светки Бернадской, у маминой дочки, отвисла челюсть.
— Не знаю, — сказала она. — А это имеет значение?
Сергей захлопнул дверцу, опустил стекло и сказал:
— Пожалуй, нет. Практического значения это не имеет.
* * *Гестапо услышал, как в стекло входной двери тихонько постучали. Звук тонкий, отчетливый. Так стучать может или ключ, или монетка.
Или железный коготь. На часах 00.18. Полуопустевшее по случаю окончания сессии общежитие уже не раскачивается туда-сюда от ночного дера. Тихо. Гестапо как раз нацелился прилечь в подсобке, отдохнуть.
Стук повторился.
— Кто там? — крикнул Гестапо.
Твою мать. Он не собирается выбегать каждый раз, когда какому-нибудь бомжу взбредет в голову царапаться в дверь.
Прямо в лицо с улицы мигнули фары. Гестапо зажмурился. Машина стояла у самого крыльца, будто собираясь брать на таран здание общежития.
И несколько фигур рядом — высокие, широкоплечие. Как они подобрались сюда, Гестапо не слышал.
Возможно, машина стояла уже давно, только какого…
Стук-стук.
— Иду!
Он прилепил теплый комок резинки к дээспэшной перегородке на посту и пошел. Фары мигнули еще раз, ударили старика по глазам.
— Сейчас допрыгаетесь у меня, — пробормотал Гестапо.
С обратной стороны к стеклу прилепилась рука с развернутой книжкой удостоверения. Дальше, в темноте — строгое скуластое лицо, плотно сжатые губы.
Стук-стук. Гестапо проворно полез за очками, дужки зацепились за что-то в кармане. Твою мать. Он влепился лицом в стекло, сплющив большой мясистый нос.
Прищурился.
Губы его зашевелились.
Стук-стук. На этот раз широкоскулый человек ударил по стеклу сильнее. Гестапо наконец разглядел, чем это он колотит. Пара стальных наручников. Господи Боже.
— Дак я… Открываю! — крикнул Гестапо как можно громче. — Открываю! Что вы сразу мне не сказали, товарищи?
* * *— Подъем, Николай.
Руки по швам. Вот так. Ну!.. Стоять!
— Этих троих на коридор, в читальню. Черных тоже. Воронюк, поговори с ними, пока труханец у них еще не прошел. Рульковский потом выйдет, осмотрит.
— Есть.
— Эй, Николай батькович!.. Стоять, я сказал!"
"— Подъем! Всем подъем!
Яркий свет слепил глаза. Коля Лукашко не мог сказать точно: спит он или не спит.
Он знал только, что здорово устал, будто прожил целую жизнь грузчиком на товарной станции.
