Все родители считают своих детей красивыми. Но дочь Хаджара, когда-нибудь, определенно станет проблемой для пылких юношеских сердец. И не только для них — потому что у Хаджара на заднем дворе найдется достаточно места для любого, кого его дочь приведет знакомиться со своими папой и мамой.
Это он так шутит конечно… наверное…
Круглое личико, круглые щеки, точеный нос, аккуратные губы — этим всем, даже под слоем детской пухлости и еще не до конца сформировавшимися чертами, она пошла в мать и бабушку.
А вот глаза. Ярко синие. Почти нечеловеческие. Это было от Хаджара.
![]()
А еще в них, иногда, просвечивали зеленые вспышки, что делало их похожим на морской прибой.
— Все в порядке, — улыбнулся Хаджар.
Он поднялся и подошел к дочери. Она так забавно смотрела на него снизу вверх. С легким удивлением и интересом. Как маленький котенок, изучающий огромный мир, открывшийся перед ним.
Хаджар опустился на корточки.
Он не любил смотреть на дочь сверху вниз.
Их глаза оказались на одном уровне.
— Чем занималась? — спросил он.
Когда-то давно, все что его занимало — тайны этого мира, секреты пути развития и Седьмого Неба. Теперь же… все это не стоило и секунды рассказа маленькой девочки в белом шелковом платье.
— Я проснулась, — девочка чуть надула щеки и начала забавно загибать пальцы. — побежала проверить Ахенкса.
Ахенкс? Что еще за… ах да. Так они назвали маленького бычка, рожденного недавно в их коровнике.
Странно, что Хаджар не вспомнил сразу…
— Он очень забавно зевает, кстати.
— Ну разумеется, — Хаджар потянулся ладонью, чтобы погладить девочку по голове.
Но за мгновение до того, как жилистая ладонь с узловатыми, мозолистыми, натруженными пальцами коснулась залитых золотом волос, он застыл. Почему? Почему ему вдруг показалось, что это лишь мираж.
Девочка сама решила проблему. Она приподнялась на цыпочки, обхватила его запястье и сама опустила ладонь на волосы.
Они были такие же шелковые, как и её платье. Или даже мягче.
А еще теплые.
Очень теплые.
Хаджару вдруг показалось что внутри него. В вечной пустоте, готовой поглотить и душу, и сердце, вдруг зажгли огонек. Такой хрупкий. Такой маленький. Способный потухнуть от любого дуновения. Но при этом дающий ориентир в этой тьме. Придающей ей смысл.
