Струны, изношенные, но упругие, слабо гудели под тяжестью прожитой ими истории, ожидая прикосновения того, который досконально знал их музыку, но вот уже как бесчисленные луны померкли с тех пор, как он играл её для простых слушателей, а не големов, мудрецов, бессмертных или кого-то еще.
С губ сорвался неуверенный вздох и пальцы, помнившие нюансы каждой ноты, начали танцевать на инструменте. Поначалу музыка звучала лишь шепотом, нерешительным и хрупким, как крылья бабочки, почувствовавшей первые лучи рассвета.
Мелодии звучали далекими отголосками той страны и времени, которые Хаджар оставил позади, и каждый удар по струнам был подобен легкой ряби на поверхности пруда, одновременно отражая и искажая прошлое.
Пока он играл, болтовня в таверне постепенно стихала. Дверь стала чаще приоткрываться, впуская потоки холодного воздуха и новые лица, привлеченные тонкими нотами, доносившимися из угла Хаджара. Все новые посетители занимали места на деревянных скамьях, на полу или просто стояли, завороженные музыкой, которая словно лилась прямо из души музыканта.
Когда же он последний раз играл для такой аудитории? Неужели больше шести веков назад? На ярмарках Лидуса в составе цирковой труппы?
Хотя ноты и строились ровными рядами, но в их звучании чувствовался трепет сердца Хаджара. Эти струны помнили, буквально чувствовали живой смех цирковой толпы, суету и бесконечный гомон радостных зрителей. Но они так же помнили и мрак внутри человека, запертого в теле искалеченного уродца, посаженного на цепь в клетке, и ту далекую вибрацию аплодисментов, которые так и не достигали его сердца.
Но для слушателей каждый аккорд рисовал живые сказки о родине, окутанной пеленой времени, о месте, которое теперь казалось миражом из другой жизни. В ритме звучала меланхолия, тоска по родному дому, покинутому много веков назад. Ронг’Жа пел о горах и долинах, о древних тропах и забытых праздниках, о любви и дружбе, навсегда затерянных в песках времени.
Пальцы Хаджара, прежде немного нерешительные, теперь двигались с неземной грацией, перебирая струны, словно не желая пробуждать их от глубокой дремоты.
Создаваемые мелодии были настолько осязаемы, что, казалось, превращались в клубящийся вокруг него туман. Музыка была едва ли не живой, дышала, нашептывала истории, которые не передать словами.
Зрители буквально физически ощущали тяжесть каждой ноты, страсть, ностальгию, боль и что-то еще… что-то для многих непонятное и неуловимое.
