Не в одиночку, конечно, человек по пять, а мы возвращаемся к Старому парку.
– Слушаюсь, монсеньор.
Ночь они как-нибудь продержатся, воды хватит и людям, и коням, а от голода за сутки не умирают. Беженцев, скорее всего, придется из города выводить, но не раньше, чем станет ясно, на каком они свете. Только б нашли Никола и Левия, и только бы Рокслей не пошел по Триумфальной!..
– Господин Проэмперадор, я вам еще не надоел?
– Нет.
Зачем он соврал? Глупость какая…
– Жаль. Хотелось бы за все хорошее обрадовать вас дважды.
– Салиган, вы можете короче?
– Если постараюсь. Вас обрадует, если эти господа на крышах и внизу оставят вас и Старый парк в покое? Да или нет?
– Да!
– Отлично. Они уйдут, но мне нужен ваш приказ. Письменный. При нынешнем раскладе скорей убьют меня, чем вас, но может статься, и наоборот. Мне так часто сходили с рук мерзости, что я боюсь быть повешенным за благодеяние.
– Что вы будете делать?
– Я поведу их грабить.
– Что?!
– Я поведу их грабить в противоположную от парка сторону.
Подобное лечат подобным. Вы о таком слыхали?
– Монсеньор, – подал голос внимательно слушавший Дювье, – это дело! Жар от наших задниц оно оттянет…
– Что вам написать? Закатные твари, нечем мне писать и не на чем!
– Все уже написано. – Маркиз с довольным видом полез в карман. – С вас подпись и осознание, что вы ставите ее в здравом уме и твердой памяти. Прошу.
«В седьмой день Летних Молний 400 года К. С. и далее маркиз Салиган действовал по моему приказу. Проэмперадор Олларии герцог Эпинэ».
Этого он не писал, но это было написано его рукой! Робер дважды перечел записку, вспомнил мэтра Инголса и потребовал объяснений.
– Я взял за образец октавианскую подделку Килеана, – теперь маркиз копался в седельной сумке, – а его письменный прибор я просто взял. Старик Дорак в подобных случаях писал, что все, сделанное имярек, сделано во благо и по приказанию, но это не ваш стиль… А, вот оно! Только, ради Леворукого, не посадите кляксу.
Походный письменный прибор украшал герб Килеанов, но чернила были свежими, а перо отлично заточено.
На мгновение стало тошно, только другого выхода не было, Робер, во всяком случае, его не видел. Подпись легла на бумагу, точно всегда там была. Обошлось без клякс.
– Можете оставить прибор у себя. На память о несчастном, – маркиз выразительно шмыгнул острым носом и сунул шкатулку Дювье, – Килеане-ур-Ломбахе.
– Когда… все сделаете, возвращайтесь. И будьте поосторожней!
– Я твердо намерен когда-нибудь вам надоесть.
