– Юлиана, любовь моя… – Курт покачал головой и улыбнулся. Его улыбка и улыбка нареченной Ирэной рознились как черешневый цвет и снег. – Тебе пора прилечь.
– Мне? – переспросила шепотом роскошная. – Или нам?
Рука об руку они вошли в свои покои, и Мэллит отстала, не желая, подобно воробью, собирать крошки чужой нежности. В окна лился аромат цветов, и девушке захотелось их увидеть. Если б гоганни знала, что встретит хозяйку, она обошла бы сад, как обходят болото, но было поздно.
– Я хотела увидеть цветы, что распускаются к вечеру, – сказала Мэллит, ведь тишина порождает бурю.
– Среди растений есть и такие. – Голос графини был ровен и любезен. – Например, ночная фиалка и ложный лилейник. Идемте, я отведу вас к ним.
– Спасибо… сударыня.
– Я горжусь своими цветами и охотно их вам покажу.
Мэллит пошла, ведь пока первородная Ирэна была с ней, она не бросала тень на чужую радость. Девушка не знала, что отвечать, если ей напомнят встречу в лабиринте и спросят о первородном Валентине, но хозяйка говорила лишь о цветах, которые не должны здесь расти, но растут.
Их было много, и они не тосковали по родным местам.
– Скоро осень, – говорила хозяйка. – В прошлом году заморозок случился уже на восьмой день Летних Молний, и йернские шары так и не зацвели, но нынешнее лето к цветам добрее. Смотрите. Первыми распустились лиловые, но скоро будут и винно-красные, и золотистые, как ваши глаза."
"Йернские шары в родном доме звали гарелли, они росли во дворе, даруя мечту о счастье, ведь нареченная Гарелли его обрела.
Гоганни присела на корточки и подняла голову, глядя снизу вверх на лиловых гордецов. Эти цветы не пахли, но в воздухе витал горьковатый аромат, он шел от травы, посаженной вдоль дорожек, и это был запах дорог, Мэллит узнала его на пути и спросила, что это. Первородный Робер ответил: герба.
– Герба, – негромко, словно приветствуя, сказала девушка, – герба…
– Она растет везде к югу от Олларии, но больше всего ее в холмах Эпинэ. Когда-то меня туда тянуло. – Нареченная Ирэной размяла в пальцах травинку и поднесла к лицу.
– Если бы осень была эрэа, она пахла бы увядающей гербой.
Это была третья женщина: не лед и не яд, а горечь. Мэллит не знала, сколько еще лиц у нареченной Ирэной и есть ли средь них истинное, но молчание жгло, как уголья, и резало, как осколки.
– Сударыня, – решилась расколоть тишину гоганни, – вы хотите увидеть дикую гербу и холмы?
– Зачем? У меня есть озеро, и оно достаточно глубоко, чтобы урожденная герцогиня Придд не искала иного.
