Шайтан Иван 5

Кто я тебе, русскому офицеру, чтобы ты ради меня ввязывался в чужую распрю? Соплеменники мои отсиживаются, глазея на то, как меня будут резать, как барана. Родня из тухума… — голос его дрогнул от горечи, — ни одного воина не прислала. Я… я на них так надеялся."

"— На родню надейся, Хайбула, да сам не плошай, — отозвался я твердо, глядя на вспыхивающие угли. — Не печалься. Наши судьбы, в наших руках. Аллах тому свидетель, Субханаллах. Предстоящий бой рассудит, кто прав был в своих чаяниях. А на соплеменников не держи зла.

Они за последние годы наслушались от вас столько обещаний, натерпелись столько обид, что верить вам не получается, при всём желании. Ты Хайбула, раньше призывал их к войне, а теперь призываешь к миру. Как понимать тебя? Молчишь. Вот и они не верят тебе. Теперь только доказав, что ты за мир, они станут думать по другому. Другого пути нет.

— Я услышал тебя, Пётр. — ответил Хайбула после длительной паузы.

Перед тем как они растворились в ночи, я окликнул Хайбулу:

— Не забудь, повязки, о которых говорили.

Белые, на левый рукав. Объяснишь своим, зачем?

Хайбула, уже отойдя, лишь молча кивнул, тронув рукой грудь в знак понимания.

Следующий день тянулся в тягостном, тревожном ожидании. Лишь к вечеру, когда тени стали длинными, вернулась разведка. Эркен с Костей, серые от пыли и смертельно усталые, еле волоча ноги, подошли под навес. Я молча ткнул пальцем в сторону свёрнутых бурок.

— Идут, командир, — голос его был хриплым от усталости и дорожной пыли. — Приблизительно две с половиной тысячи, может, немного меньше.

Конницы, не больше тысячи. Тридцать вёрст отсюда. Стоят на большом привале. Если с утра тронутся, только часам к трём, после полудня, подойдут. Оставили две тройки. Двинутся, сразу дадут знать.

— Молодцы, — кивнул я. — Отдыхайте.

— На ночь не сунутся. Хотя… кто их знает, — Савва мотнул головой.

Малышев, как и прежде, сидел молча, не вмешиваясь в разговор.

— Я усилю посты и выдвину заслоны подальше, — предложил Михаил, поймав мой взгляд.

— Разумно. Трофим, — обернулся я к нему, — твоих чуть правее.

— Будет сделано, командир.

Все разошлись по сотням. Я остался один.

Спать. Мысль билась навязчиво, как муха о стекло. Усталость, копившаяся все эти дни, обрушилась разом, давящей тяжестью. Я уже проваливался в забытьё, сквозь зыбкую пелену едва различив чей-то приглушённый разговор, и провалился в сон.

Граф Муравин сидел у костра, дожидаясь Михаила.

— Ты чего не спишь? — Присел Миша рядом.