Танцы на стёклах

Там, возле перил, на фоне мерцающего миллиардом огней Парижа, спиной ко мне стоит совершено обнаженная девушка. Высокая, стройная, светловолосая. Признаться, на долю секунды вид завораживает. Но я хотел и планировал видеть на ее месте другую.

— Убирайся, — рявкаю я намеренно громко. Не хочу повторять дважды.

Девушка поворачивается, растерянно наблюдая, как я снимаю брюки. Хорошенькая, а я возбужден, но не хочу ее. Что со мной происходит, черт возьми?

— Вы уверены? — ее голос звучит неуверенно, взгляд прикован к моей эрекции.

Она улыбается смелее и делает шаг. Брезгливо кривлю губы в усмешке.

— Абсолютно, — бесстрастно бросаю я. Снимаю брюки вслед за рубашкой и, поворачиваясь к гостье голым задом, иду в душ.

Ночь выдается не из легких. Сначала я не могу уснуть, и долго курю на террасе, лежа в джакузи и глядя на звездное небо над Парижем, думая… да ни черта и ни о чем не думая. Голова пустая, и я тупо напиваюсь один в огромном номере, вместо того, чтобы трахать свой подарок, так заботливо отправленный мне Беатрис.

Как у нее хватает терпения работать со мной? Хотя вопрос в цене. До скрежета сжимаю зубы. Вопрос всегда в цене. С любой женщиной.

Закрывая глаза, вспоминаю ее ошарашено бледное лицо, когда она видит меня, восседающего на почетном месте в конференц-зале. Представляю, как дрогнул ее мир, когда я снова появился. Но я и не исчезал. Никогда не забывал о ее маленьком долге. Моем обещании… Я принц, я просто так не бросаюсь словами на ветер.

После половины бутылки виски, удается вырубиться, но сон не приносит облегчения. Обрывочные тревожные видения, в которых я слышу тихий плачь матери, и ее приглушенные рыдания, а потом вдруг ее нежный голос что-то произносит с любовью и горечью, ее руки треплют мои волосы. Через мгновение она уже смеется, и все во мне замирает от восторга, детского и непосредственного. Ее смех — редкость, как драгоценности, которыми торгует моя компания. Мне кажется я зову ее во сне, чувствуя себя слабым, беззащитным, потерянным.

Никто не знает, отец наказал бы меня за слабость, но я плакал, когда она исчезла, и так сильно звал ее, особенно в минуты, когда терпеть издевательства первой жены отца становилось невмоготу, невыносимо… Я научился терпеть боль в одиночку. Сжимая зубы и ненавидя их всех. Ненависть — это то чувство, которое способно разрушить, но только оно способно спасти. Никакая не любовь.