Ничего не говорит, не извиняется, не пытается объясниться. Просто молчит. И тогда меня накрывает. Сначала я несколько раз бью его ладонями плашмя по груди, а потом начинаю отчаянно молотить так, что рукам становится больно.
— Я же поверила! Я так испугалась! Чуть не утонула. А если у меня снова будет воспаление легких? Как же дети целый месяц без меня?
По щекам текут злые, соленые слезы. Тагаев резко перехватывает обе мои руки одной своей. Хочу выдернуть их, но он держит крепко, а потом внезапно отпускает, хватает за плечи, рывком притягивает к себе и впивается в губы.
Я замираю, оглушенная и ослепленная.
Этот поцелуй так часто мне снился… Я вдруг отчетливо понимаю, что это было намного чаще, чем я помнила потом, после пробуждения. Скорее, потом вспоминалось само послевкусие.
Артур берет меня за затылок, заколка ломается, и влажные волосы падают на плечи. Больше держаться не получается. Цепляюсь за его шею и отвечаю на поцелуй так неистово, как в одном из своих снов. Одновременно мы оба издаем глухой стон, и я будто проваливаюсь в темный колодец.
Теплый камень, наше смешавшееся дыхание, его прерывистый шепот. Утро, палящее солнце, шум приближающегося автобана. Бесконечные больничные дни, беременность, разговор с Авророй… Дети.
Отрезвление приходит мгновенно. Я упираюсь локтями и изо всех сил толкаю Тагаева в твердую грудь. Даже рукам становится больно.
Он с трудом отрывается от меня, смотрит исподлобья и дышит так тяжело, словно только что приплыл с той стороны моря.
— Ты… — хрипит он, смахивая капли с коротких волос.
— Это ты была тогда со мной на берегу…
Ничего не говорю, огибаю Артура по широкой дуге, собираю волосы в хвост. Выхожу из воды и набрасываю на плечи полотенце. Холодно, осталось еще заболеть.
Тагаев продолжает буравить взглядом, а меня вдруг охватывает полная апатия. Становится все равно, что там думает Тагаев, тем более что он сейчас будет говорить.
— Я хочу видеть свидетельства о рождении детей, — цедит Артур, а я направляюсь к ногомойке.
Неторопливо смываю песок со ступней и вытираю их полотенцем.
У Тагаева лопается терпение.
— Я хочу видеть свидетельства, — рычит он и дергает меня за локти. — Данил говорил, они родились под Новый год?
— Да, — киваю, высвобождаю локти и обуваюсь, — они родились тридцать первого декабря.
Выпрямляюсь и натыкаюсь на злой, прищуренный взгляд.
— Как ты посмела скрыть от меня детей? Троих моих детей?
Такое чувство, будто Артур с трудом сдерживается, чтобы меня не задушить.
Вздыхаю.
