— Сначала нужно перегнать эфир. А пока пусть все просохнет как следует.
Мы убрали инструменты и материалы. Дистиллятор занял почетное место на столе рядом с окном — позже, надо будет еще раз проверить все соединения. Маска с грушей и трубкой расположилась рядом.
— Ну что ж, — сказал Степан, — дело сделано.
Мы вышли во двор, где я увидел Ричарда. Он прохаживался туда-сюда возле моих ворот, словно маятник старых часов — размеренно, методично, погруженный в свои мысли. Руки его были заложены за спину, а взгляд устремлен куда-то в землю.
По всему было видно, что он провел бессонную ночь, обдумывая предстоящее.
— Ричард! — окликнул я его. — Пошли завтракать."
"Он поднял голову, и я увидел в его глазах усталость человека, который всю ночь борется с неразрешимой задачей. Кивнув, он направился ко мне, но походка его была тяжелой, словно ноги стали свинцовыми от груза ответственности.
В доме пахло свежим хлебом и топленым молоком. Анфиса уже накрыла стол. Там дымилась каша, лежал теплый каравай, стояла крынка со сметаной.
— Садись, — предложил я Ричарду, указывая на лавку.
Но он остался стоять, лишь машинально взял кусок хлеба и принялся крошить его в пальцах. Я понимал — завтрак сейчас не главное.
— Скажи честно, — произнес я, наливая себе чай, — каковы его шансы, если мы будем оперировать сегодня?
Ричард тяжело вздохнул — так вздыхают люди, которым приходится говорить неприятную правду. Он медленно положил недоеденный хлеб на стол и повернулся ко мне.
— Шансы? — повторил он, словно пробуя слово на вкус.
Митяй отставил кружку и внимательно посмотрел на англичанина. Степан замер, держа в руках ложку.
— Я пальпировал грудную клетку вчера вечером, — продолжал Ричард, его пальцы машинально повторяли движения осмотра. — Одно ребро точно сломано и вдавлено внутрь. Чувствуется под кожей, как ступенька. У него уже лихорадка — температура поднимается. Дышит он поверхностно и со стоном, словно каждый вдох причиняет боль.
Ричард прошелся к окну, глядя на утренний двор.
— Это классические признаки того, что осколок кости задел легкое, — голос его становился все более клиническим.
— Развивается воспаление плевры или, что еще хуже, нагноение. Гной скапливается в плевральной полости, сдавливает легкое. Без операции он умрет через день-два, мучительно. Будет захлебываться собственной кровью и гноем.
Тишина повисла в комнате. Даже Митяй, обычно не лезущий за словом в карман, молчал.
— И как ты это будешь делать? — спросил я, ставя кружку на стол.
