— Да ладно тебе, Фома, — усмехнулся Захар, — чай не медведи! Но покрупнее обычного были, это верно.
Я, не слушая их разгорающийся спор о размерах и количестве волков, который, я знал, к вечеру превратится в настоящую эпическую сагу о героической битве с целой армией хищников, направился в сторону дома.
Савелий Кузьмич окликнул меня, когда я был уже в нескольких шагах от своего крыльца:
— Егор Андреевич, а механизм-то когда смотреть будем?
В его голосе слышалось плохо скрываемое нетерпение. Я знал, что для него этот пневмодвигатель был не просто механизмом, а настоящим сокровищем, возможностью прикоснуться к чему-то новому, неизведанному.
Я улыбнулся, глядя на его горящие любопытством глаза:
— Да вы с дороги отдохните, а завтра с утра уже и начнём.
Он кивнул, хотя видно было, что ему не терпелось опробовать изделие, которое он сделал. Но усталость от долгого пути и стычки с волками всё же давала о себе знать.
— Как скажете, Егор Андреевич, — согласился он. — Тогда до завтра!
Утром проснулся, когда ещё было темно.
Всё-таки зима приближается, и дни становятся короче — ночь словно не желает отпускать землю из своих объятий, цепляется за каждый час, крадёт минуты света. Сквозь окошко не пробивалось ни единого лучика — только густая, непроглядная тьма, нарушаемая лишь слабым мерцанием угасающих углей в печи.
Мы с Машенькой позавтракали при свете масляной лампы. Она постоянно отвлекалась, хлопотала рядом у печи.
Только начало светать, как заметил в окне, покрытом морозным рисунком, что мужики уже ждут меня на улице.
Они нетерпеливо переминались с ноги на ногу у ворот, выдыхая клубы пара, которые серебрились в первых робких лучах восходящего солнца. Кто-то похлопывал рукавицами, кто-то притоптывал новыми валенками, которые привез вчера Фома, прогоняя утренний холод, пробирающий до костей.
Я принялся одеваться, не торопясь, но и не медля. Сначала тёплое исподнее, потом шерстяные штаны и рубаху, затем кафтан, подбитый заячьим мехом. Машенька тем временем суетилась рядом, собирая котомку с едой.
— Пойдёте сейчас на лесопилку и до вечера пробудете, — приговаривала она, укладывая хлеб, завёрнутый в чистую тряпицу, копчёное мясо, луковицу и пару солёных огурцов из погреба. — Хоть покушаешь.
Обняв её, я поблагодарил за заботу и вышел на улицу. Холодный воздух мгновенно ударил в лицо, заставив на секунду задержать дыхание. Мороз щипал щёки, забирался под воротник, словно проверяя, достаточно ли тепло я оделся.
