Воронцов. Перезагрузка

Всё должно быть перевезено до последней ложки. И еще займись тем, чтобы пристроить новых жителей Уваровки как следует. Покажи им, где что, объясни порядки.

Илья аж приостановился, расправив плечи, и гордо кивнул:

— Сделаю, боярин! Даже не переживайте. Всё будет как надо.

В его голосе слышалась такая решимость, что я невольно улыбнулся. Вот оно — когда человек чувствует, что ему доверяют, что на него рассчитывают. Преображается на глазах.

Телега въехала во двор, и я ахнул. Пока меня не было, Митяй вон чего учудил! Двор чистый, сарай возле флигеля стоял ровный, не покосившийся, забор новый из лозы — хоть на выставку выставляй.

Чистотой из избы пахло аж сюда. На заборе висели выстиранные простыни, белые, как первый снег. На столе, на улице, стоял большой чан, и по запаху было слышно, что это уха — наваристая, пахучая.

Митяй выскочил навстречу, сияя как медный самовар:

— Барин! Всё по чину! Дом прибрали, забор сплели, печь прочистили!

Парень буквально светился от гордости за проделанную работу. Рубаха мокрая от пота, но глаза горели таким энтузиазмом, что невольно заражали и меня.

Я хлопнул его по плечу, пряча улыбку:

— Ну что ж, приятно, что сказать. Молодец, Митяй. Не ожидал такого рвения.

— А как же, барин! — вскинулся он. — Вы ж меня на хозяйстве оставили. Вон бабы и ужин приготовили.

Дом действительно преобразился. Полы вымыты, мебель подправлена, на столе расставлена немудреная, но чистая посуда.

— Откуда столько энергии, Митяй? — спросил я, искренне удивляясь.

— А когда дело по душе, барин, тогда и силы находятся, — просто ответил он.

Вот она, простая человеческая мудрость. Дай человеку дело по сердцу, покажи, что он нужен, что его труд ценят — и горы свернёт.

Я только присвистнул:

Порадовавшись и похвалив Митяя за усердие, я махнул всем прибывшим:

— Айда к столу! Там уха готовая стоит. Давайте все заходим ко мне — Илюхина жена уху наварила, сейчас будем пробу снимать — покушать нужно, подкрепиться. Что ж мы полдня в дороге-то мотались?

Люди потянулись к дому, растирая затёкшие спины и переговариваясь вполголоса.

Дети Петра сразу ожили, почуяв запах еды, и принялись носиться вокруг телеги, радуясь, что наконец-то можно размяться.

Уха была просто объедение — пальчики оближешь! Густая, наваристая, с дымком, будто в котелок и правда головешку кинули, как батя в детстве делал на рыбалке. Я хлебнул ложку и аж глаза закрыл от удовольствия.

Мужики, бабы, даже малые дети Петра уплетали уху за обе щеки аж причмокивая.