Воронцов. Перезагрузка

Вон, Фома говорил, что Машка рукодельница — подарить ей, что ли?

Здесь же валялись какие-то инструменты — ржавые, но, возможно, ещё годные к употреблению после основательной чистки. Видел я и связки сушёных трав под самой крышей — должно быть, лекарственные, судя по запаху. А в углу громоздились какие-то мешки.

Но меня больше всего заинтересовала небольшая куча чего-то неизвестного, которая была накрыта рогожей или парусиной — не научился ещё различать эти материалы. Приподняв её и обчихавшись от поднятой пыли — она поднялась целой тучей, заставив меня закашляться и вытереть слёзы — я увидел сундук.

Явно старый, окованный железом, с ржавым замком. Сундук был добротный, из толстых досок, которые потемнели от времени до цвета старого мёда. На крышке виднелись какие-то потёртые узоры — то ли резьба, то ли просто следы от долгого использования.

Замок открылся буквально с третьего пинка. Внутри лежали какие-то тряпки, которые уже вряд ли можно было использовать по прямому назначению — время и моль сделали своё дело.

Но я достал, развернул — да, это была одежда. Мужская рубаха, штаны, что-то похожее на кафтан. Материя была добротная когда-то, но теперь местами прохудилась.

Под одеждой обнаружилось ещё кое-что интересное: пару глиняных мисок — целых, только пыльных. Несколько кожаных ремешков, пришедших в негодность. Куски бересты, свёрнутые трубочками. Я стал присматриваться внимательнее и увидел, что несколько свёртков завёрнуты в парусину и ещё и перевязаны бечёвкой.

Эти узелки выглядели по-особенному — аккуратно завёрнутые, тщательно перевязанные.

Видно было, что их готовили для долгого хранения, вкладывая в это дело душу.

Сердце забилось чаще. Неужели действительно что-то ценное? Я осторожно развязал первый узелок, стараясь не повредить старую бересту.

Аккуратно развернул, чтобы, не дай Бог, это всё добро не превратилось в пыль. Но на удивление, береста была не пересохшей, а очень даже эластичной — словно вчера содрали с берёзы. Присмотрелся — вот тебе на, записи! Почерк, конечно, корявый, не каллиграфический, но очень даже разборчивый.

Видать, кто-то из предков, может, дед Егора Воронцова, а может, ещё и прадед писал, выводя каждую букву с особой тщательностью.

Стал разбираться в записях. В основном всё про то, сколько оброка было собрано с крестьян, какие долги числились за соседними деревнями — в общем, ничего особо интересного. Цифры, имена, расчёты… Но тут взгляд зацепился за небольшие наброски в самом конце, будто приписанные второпях.