Теперь же казалось, что гоблин умер, а потом его подняли, да неудачно: бледный до синевы, круги панды вокруг ввалившихся глаз, губы синюшные, сам сутулый, голова огромная, тельце тощее.
Увидев меня, Юрка мгновенно преобразился, распахнул глаза, на щеках заиграл румянец. Видимо, мой визит его приятно удивил.
Чума приосанился, подождал, пока Антон Станиславович уйдет. Оббежал комнату, будто пес, вынюхивающий запрещенное, огляделся и как налетит на меня, как сожмет в объятиях!
— Помоги мне отсюда свалить! — пробормотал он дрожащим голосом.
— Сдохну! Психом стану!
Ну а чего я еще ожидал?
— Ты как? — задал я дежурный вопрос, чтобы не отвечать, положил в кресло пакет с угощениями.
Юрка сразу же сунул туда руку, достал «сникерс», распаковал его и принялся есть. Тетка, конечно же, приносила ему гостинцы, но он, видимо, демонстративно их не брал.
— Как-как, херово. Сначала к кровати привязали, — пробормотал он с набитым ртом. — Потом стали что-то колоть, и все время спал, еле в сортир доползал. Все лень, рахитом стал, короче.
Он плюхнулся в кресло, положил надгрызенный «сникерс», напал на виноград.
— Вот скажи, какого хрена ей от меня надо? — спросил он, брызжа соком ягод.
Я осторожно ответил:
— Ты можешь мне не поверить, но она хочет тебе помочь.
Он залился смехом, аж виноградные косточки выпали изо рта на штаны. Снова оглядевшись, втянув голову в плечи, выругался и на русском матерном сказал, что все равно отсюда сбежит, а если не отсюда, то от мегеры. Если не от нее — из детдома.
Короче, оттуда, где его попытаются закрыть.
— Поможешь? — взмолился он и, воровато оглядываясь, показал сгиб локтя, синий от уколов. — А то пипец мне тут.
— Ну, попытаюсь, — сказал я то, что он хотел услышать. — Правда, это сложно, везде решетки, все, как в тюрьме.
— Да, как на зоне. — Он вскочил и сделал еще один круг по комнате.
— А что дальше? — осторожно спросил я. — Вот ты сбежишь — и что?
— Как что — воля, пля! В Москве останусь, тут… э-э-э… эти, кароч, воз-мож-нос-ти. Там перебьюсь, сям перебьюсь, ''сникерсы буду жрать.
— Ты представляешь, что такое минус двадцать мороза? — воскликнул я, Чума вытаращился так, словно я его пугаю драконом, барабашкой, домовым — чем-то несуществующим.
— Так теплотрассы, переходы, метро! Дофига мест!
— Зимняя одежда у тебя есть? Околеешь же нафиг! Уже иней по утрам.
— Достану! — с уверенностью сказал он.
— Я вчера сто двадцать тысяч заработал, прикинь, — сменил тему я.
— Гонишь? — не поверил Чума.
