Сутулый выбыл из строя, вытирая кровищу из носа. Шкет распрямлялся, подняв нож. Жирный вскочил, изрыгая проклятия.
Со вздохом распахнулись дверцы поезда. Взвизгнула шагнувшая на платформу девушка. Я запрыгнул в вагон спиной вперед, чтобы быть лицом к опасности.
Людей из поезда высыпало знатно, и Шкет спрятал нож. Самым тупым оказался сбитый с ног мелкий. Выпучив глаза, пошел в атаку, но я, уже будучи в поезде, встретил его морду со своей подошвой. Дверцы начали закрываться, но жирный решил поиграть в Самсона, разрывающего пасть льву, и вцепился в них.
Ко мне подбежал усатый мужчина с тростью, ударил по пальцам жирного, тот сразу же отвалился, затанцевал на перроне.
— Милиция! — заверещала женщина в вагоне. — Вызовите милицию!
— Спасибо, — кивнул я мужчине и, не справившись с захлестнувшей яростью, показал гопникам средний палец.
— Не поделили что-то? — спросил он.
Я приложил ладонь к пылающей щеке, по которой пришелся удар.
— Куртец у меня… Понравился им, в общем.
Мужчина пустился в рассуждения, что школа больше не воспитывает подрастающее поколение.
А я, глядя на свое отражение в стекле, пытался понять, пустил бы сутулый в ход нож, не выбей я его. Адреналин схлынул, начало потряхивать, и я сжал кулаки. Да, пустил бы. Я по лезвию прошелся.
А что было делать? Я собирался их предупредить, как нормальных людей, но они-то ненормальные. Интересно, почему я не почувствовал гниль? Как часто накатывает странное обострение обоняния? Только я об этом подумал, как пылинки, которые я вдыхал, стали ощутимыми и шершавыми, потянулись шлейфы запахов: луковая зажарка, до тошноты сладкие духи, от которых выворачивает нутро, мужской одеколон, псина, кошачий туалет…
Как же воняют люди! Прям хочется уверовать в непризнанную гипотезу, что человек не вымер, потому что безбожно вонял, и его ели только совсем отчаявшиеся хищники.
Радовало одно: гнилушек поблизости не было. Выходит, нужно просто захотеть почуять, и обоняние включится. Правда, иногда оно включается спонтанно.
Я вышел на своей станции и медленно зашагал к выходу из метро. Больше не трясло, но ноги стали тяжелыми и захотелось спать. Стоило моргнуть, и перед глазами возникало блестящее лезвие ножа, скользящего по мраморному полу платформы.
Два ножа, четыре гопника. Ты герой, Пашка! Не зря все лето качался. Опыт взрослого идеально наложился на возможности растущего организма.
Если бы не подоспевший поезд, возможно, меня сильнее потрепали бы.
