На пленке у ног лежал набор фарфоровых чашек, вычурных и старинных даже на вид, потрепанная библия на старорусском, старинная керосиновая лампа, от которой глаз не оторвать: две бронзовые девушки, стоящие на резной подставке, держат расписную фарфоровую чашу. От времени все потемнело и приобрело нетоварный вид, но наверняка есть умельцы, которые вернуть ей былой блеск.
Женщина заметила мою заинтересованность, и ее глаза заблестели.
— Как красиво, — выдохнул я и сел на корточки возле лампы.
Влад пару метров прошел дальше, потом вернулся и сказал:
— Идем, зачем тебе это старье?
— Старинное, да, — закивала женщина.
— Прошлый век. И чашки тоже. А икона — еще старше. Уже и деревушки той нет. Икону прабабка мужа из церкви вынесла, спасла, когда красные храм жгли. Бабушка ее хранила, потом мама.
— А лампы? — спросил я.
— Дед был белогвардейцем, теперь ничего страшного, можно говорить. А тогда продавать было страшно. Говорят, французская, сама не знаю. Но что старинная — точно.
— И не жаль продавать семейные реликвии?
— А к чему оно мне? Все равно валяется, пылится, место занимает. Мне детей учить надо, а зарплату не платят.
Жаль, что не разбираюсь в антиквариате, но одного взгляда достаточно: передо мной очень дорогая вещь. Причем хозяйка, получив ее случайно, совершенно ею не дорожит. Аферисты еще не сообразили, что на антиквариате можно хорошо подняться, и не запустили конвейер новоделов.
— И сколько хотите за лампу? — спросил я, готовясь услышать, что ее цена — тысяч пятьдесят, даже если сорок — слишком долгосрочное вложение.
— Пять, — сказала женщина, чуть смущаясь.
Видимо, на моем лице отразилось удивление, и она встала в позу:
— Это недорого для такой вещи! Икону, вот, за тысячу отдаю. Намоленная, говорят.
— Беру, — сказал я, встал с корточек и принялся шарить по карманам. — Лампу и икону.
— Рехнулся? — воскликнул Влад.
Женщина отвесила челюсть и чуть не выронила глаза из глазниц. Только бы денег хватило! За шесть долларов, то есть два килограмма сыра — две антикварные вещи, это, считай, подарок! Но главное, не гложет совесть, что разоряю человека, отбираю дорогое — она совершенно не дорожит бесценными (возможно) вещами.
Часть выручки, десять тысяч, была при мне, я отсчитал озвученное, отдал женщине, которая аж расцвела.
— Ой, спасибо, мальчик! Второй день тут мерзну. Кофту новую куплю. Спасибо!
Упаковать покупки было не во что, и я нес лампу, как букет.
