Сел и вцепился в подлокотники. «Моя пре-елесть».
Вышел мужчина в форме, наорал на дерущихся женщин, пригрозил, что высадит, и они угомонились, но нависли над Голлумом, отпуская язвительные реплики: мужик-де измельчал, Чернобыль, мутации, все дела. Мужик молча терпел, ему было не привыкать.
Безбилетчики нависали над легальными пассажирами, толкались, вызывая ропот. Особенно повезло моему соседу-немцу. Над ним застыл огромный лоб, достал флягу из нагрудного кармана и бухал, никого не стесняясь и роняя капли на дорогой костюм немца.
Тот кривился, порывался что-то сказать, но соизмерял размеры свои и противника и держался.
Особенно сюрно звучал инструктаж улыбающихся стюардесс, растопырившихся между сумками. Пристегните ремни, бла-бла-бла, не вставайте ни при каких условиях, бла-бла-бла. Будто они не видят угрюмых стоящих пассажиров, нарушающих правила безопасности перелетов. Что поезда — забитые под завязку скотовозки, что самолеты.
Самолет начал взлетать. Мгновенно прозрев, немец вытаращился на меня и воскликнул:
— Was ist los? Sollte es so sein?
Здоровяк, смачно рыгнув, похлопал его по плечу:
— Сосейн, фрицик, сосейн.
Ща ты у меня сосейн сделаешь, чмо шелудивое. За Ленинград ответишь, падла!
Как там в будущем говорят? Кринж. Испанский стыд. Реально стыдно за соотечественников. Не хватает только козы на поводке. А ведь через двадцать лет такое нам же будет казаться дикостью.
— Waswillervonmir? — все не отставал от меня немец, а я не понимал, чего он от меня хочет.
На всякий случай я сказал по-английски, как помнил:
— Please don’t fight with him.
This man is drunk."
"Не хватало, чтобы немца запинали и случился международный скандал. Впрочем, отчаянный старик должен был понимать, куда он едет. Так же и наши туристы, расслабленные и ожиревшие, в двухтысячных становились легкой добычей во всяких Рио и Манилах.
Самолет начал разгон. Стоячие пассажиры вцепились в спинки кресел. Здоровяк перекрестился и закрыл глаза. А когда авиалайнер дернулся, отрываясь от земли, снова присосался к фляге, допил ее, остолбенел да так и стоял, замерев, пока не объявили, что самолет набрал нужную высоту, и можно воспользоваться туалетом.
Туда тотчас потянулась очередь, повеяло сигаретным дымом.
Икнув, здоровяк улегся прямо на сумки и захрапел. Немец сидел молча и боялся шевельнуться — наверное, английский он все-таки знал и внял моему предупреждению.
Я закрыл глаза. Если сейчас начало второго, в Шереметьево мы будем часа в три ночи.
