Сегодня понедельник, мать должна быть на работе в поликлинике, отец — на дежурстве. Наташка уже вернулась?
Ощущение было, как у Орфея, спускающегося в Ад. Из всех моих близких до 2025 года дожил только Борис. Отец погиб при исполнении, когда я учился в одиннадцатом классе. Наташка сгорела от алкоголя в начале двухтысячных. Маму в 2017 забрал инсульт.
Я толкнул дверь. Она оказалась не запертой и поддалась. Луком в квартире пахло так, что защипало в глазах. Бах-бах-бах — монотонно стучало в кухне.
Прежде, чем сунуться туда, я посмотрелся в зеркало в прихожей: волосы слиплись от крови, на лбу и скуле засохшая корка, рубаха… уродская клетчатая дедова (земля ему пухом!) рубаха изгваздана. Ну а как иначе, когда тебя по земле валяют?
Я смотрел на свои пухлые щечки, носик пуговкой и пытался найти привычные черты. Лошара как есть, и крутая стрижка не спасает. На такого посмотришь, и нога сама тянется, чтобы пнуть под зад. Ничего, пару кэгэ быстро скину, подкачаюсь за лето, и осенью меня в классе не узнают.
А пока — прошмыгнуть в ванную, привести себя в порядок, а то причитаний будет…
— Павлик? — удивленно воскликнула мама, и я замер с протянутой к двери рукой.
Медленно-медленно обернулся. На меня смотрела женщина за сорок с оплывшим распухшим от слез лицом и русо-седыми волосами, собранными на затылке в неопрятный хвост. Ей же всего тридцать шесть! Она ведь совсем не старая!
В той жизни мама ушла, не простив меня, а я так и не простил ее.
И сейчас безумно захотелось все исправить, потому что так сложно сказать нужные слова вовремя и так просто не успеть этого сделать.
— Что случилось, Павлик? — спросила она, шмыгнув носом, только сейчас я заметил, что она держит огромный нож. — Ты опять подрался?
— Ерунда. Ты плакала? Почему ты не на работе?
Мама округлила глаза.
— Меня отправили за свой счет, уже второй месяц как я дома. Сын, с тобой все хорошо? Ты прямо сам не свой.
Как я мог держать на нее обиду?
— Ты плакала? — повторил я с нажимом, вспоминая те злые удары.
— Это просто лук, я его резала. — Она кивнула в кухню, шагнула ко мне. — Ты порвал рубашку! Что теперь в школу надевать? — Ее лоб расчертили морщины злой решимости.
Они появлялись, когда она собиралась надрать уши, отчитать или отшлепать. Вот уж не позволю себя бить!
— Мамочка, — я шагнул навстречу и обнял ее, — какие это все глупости! Главное, чтобы ты не плакала.
