Он жив, как и живы многие твои непутевые одноклассники, и сестра Наташка — пока еще чистый бунтующий подросток, верящий в прекрасное далеко.
Если повернуть налево на любую из примыкающих дорог, можно увидеть море. Пашка, теперь-то ты понимаешь, какой это кайф — расти возле самого моря и после школы бегать, чтобы освежиться!
Все мои детские воспоминания были мрачными: отцовский ремень, мамино недовольство, теснота, суп из кубика бульона, луковой зажарки и серых макарон, вечные стычки с гопниками, которых всегда больше.
Но ведь могло быть по-другому!"
"Теперь я сумею прожить детство пусть не заново, но — с кайфом. Я не стану исполнять волю родителей и никогда не буду военным. У меня десятки более интересных дорог!
Ты представь, Пашка, земельные участки, которые сейчас можно выменять на телевизор, через двадцать лет будут стоить, как самолет!
Я крутил головой по сторонам, все еще не веря в случившееся. Жадно вдыхал морской воздух, пахнущий водорослями, и наслаждался легкостью юного тела, не знающего, что такое утренняя скованность суставов.
Не полыхает в пересохшем горле Сахара. Не истекает кровью контуженный Илюха с перебитой ногой. Осколки не срезают деревья. Не грохают снаряды. Красота!
Вот мой четырехэтажный дом под горой, в нем всего три подъезда. Дом относительно новый, но петли деревянной двери поржавели и посунулись, из-за чего она не закрывалась, и в подъезде прилепилось ласточкино гнездо, которое ни у кого не поднялась рука выбросить.
В подъезде пахло котами и жареным луком, а стены пестрели надписями, какие сейчас не встретишь: «Г.
О.», Sepultura, Sleyer, Metallica и вечное «Цой жив». А вот это «Кот лох» написал черным фломастером мой братец Боренька.
По лестнице я не спеша поднялся на второй этаж, поздоровался с бабой Валей с третьего, испытывая ощущение, что встретил восставшего покойника. Эта одинокая старушка не прикармливала котов, а угощала детвору леденцами, потому память о ней будет жить, пока живет хоть один из тех детей, кому достались ее конфеты. Она умрет через два года, у нее найдут рак легкого.
Надо придумать, как отправить ее к врачу, ей нет и семидесяти, она еще может пожить.
Возле нашей дерматиновой коричневой двери, обильно украшенной выцветшими наклейками Барби и свеженькими — ниндзя-черепах, Борькиных любимцев, я остановился, пытаясь вспомнить, есть ли у меня ключ. Должен быть. Вот только где он? В карманах нет, в сумке… Да вот же, в боковом кармане!
Из-за двери доносился мерный стук, будто кто-то гвозди забивал.
