Вперед в прошлое. Возвращение пираньи — 2

Тем более что парень очень вами заинтересовался — как старым знакомым его матери, однажды участвовавшим вместе с ней в рискованной операции. Когда я ему рассказывал о матери, не мог, дойдя до определенного момента, не рассказать и о вас... Вернее, он сам спросил. Когда увидел фотографию, где вы с ней сняты в Барролоче. Помните такую?

— Она у меня и сейчас есть, — глухо сказал Мазур.

— Его заинтересовало, кто вы, вот я и рассказал — не выдав этим никаких тайн... Бога ради, — повторил он.

— Парень будет только рад с вами тесно пообщаться день-другой, — полковник выглядел теперь веселым, даже, Мазур бы сказал, счастливым. — А теперь... Вы останетесь на обед? Кирилл был бы только рад.

— Нет, — практически не раздумывая ответил Мазур. — Скажите ему, что у меня были срочные служебные дела. Я позвоню... потом. Сейчас мне многое нужно обдумать и ко многому привыкнуть. Я откланяюсь, с вашего позволения.

Осанистый дворецкий распахнул перед ним дверь, Мазур, как робот, прошел по дорожке, сел в машину и бросил, не глядя на шофера:

Вынул телефон и набрал номер Лаврика.

Тот откликнулся после трех мелодичных сигналов — какого- то местного шлягера.

— Сегодня понадоблюсь? — спросил Мазур.

— Нет, считай, что день у тебя свободный. А что?

— Понимаешь, — сказал Мазур. — Ухожу в зону радиомолчания.

— Понятно, — ответил Лаврик с непонятной интонацией. — Я тебе нужен?

— Нет, хочу побыть один.

— Понятно, — повторил Лаврик. — Но вот завтра поутру изволь быть как огурчик. Тебе завтра ехать с Белкой хозяйство принимать. Ты меня понял?

— Понял, — сказал Мазур. — Буду как штык.

— Волшебная шкатулка при тебе?

— Конечно. Не сомневайся, как штык.

— Вот и молодец, — сказал Лаврик. — Я в тебе всегда был уверен.

И пошли короткие гудки.

В номере, переодевшись в штатское, Мазур первым делом вызвал проворного официанта — и вскоре стол был уставлен блюдами, тарелочками и бутылками.

Вставив в видеоплеер диск со здешними военными песнями, купленный недавно, для начала налил себе стакан каньи и медленно выцедил.

Не было ни горя, ни боли, — только, как не раз в жизни случалось, устоявшаяся, необозримая тоска, вытеснившая все остальные чувства. Так иногда бывает — и нет места горю и боли, если прошло шестнадцать лет, и давняя история кажется забытым сном...