Дядя самых честных правил 4

«Чудо Бранденбургского дома», будто живое, отбивалось от некромантской волшбы. Фридрих побагровел, жилы на его шее вздулись, а по лицу прошла судорога. Титаническим усилием он восстанавливал «Чудо», давя колдовство Анубиса. Но прежде чем оно распалось, я выстрелил.

«Гвоздь» вошёл прусскому королю в бок, разорвав мундир и оставив на нём кровавое пятно. Рот Фридриха беззвучно распахнулся, глаза налились кровью, а из носа потекла струйка крови.

Пять. Четыре. Три. Два. Один.

Фридрих дёрнулся всем телом. Уронил руки, закатил глаза и рухнул на землю.

Король умер.

Эфирный «гриб» загремел раскатами грома. Вспыхнул алым огнём и распался на дымные всполохи. Словно невидимый жнец прошёлся по полю боя. Все, кого подняло на ноги «Чудо», теперь падали. Мёртвые, как их бывший король.

Я поднял «огнебой» и отсалютовал мёртвому величеству. Простите, Фридрих, прозванный Великим, но, выбирая между мной и вами, я выбрал себя. Покойтесь с миром. Король умер. Да здравствует король!

Прусские войска беспорядочно отступали.

Я бы даже сказал, драпали с поля боя, сверкая пятками. Но всё же некоторые части ещё сохраняли управление и отходили грамотно, не давая русским войскам превратить разгром в избиение.

Наши полки, тоже потрёпанные за битву, не торопились бросаться за пруссаками. Медленно шли вперёд, давя последнее сопротивление. На глазок, как я прикинул, минут через двадцать они дойдут и до моего редута.

Спрыгнув с треножника на землю, я оглядел батарею. Мертвецы выстроились у орудий и смотрели на меня пустыми глазами.

Я знал — они ждут моего слова. И без колебаний произнёс его:

— Солдаты! Вы с честью выполнили свой долг. Враг разбит, а ваши смерти отомщены. Благодарю за службу!

Они не шелохнулись, но я чувствовал их довольство. Оставалось сказать последнее.

— Идите с миром. Да упокоит Господь ваши души.

Будто облегчённый вздох пронёсся над редутом. Покойники поклонились мне, все разом. А затем рухнули на землю, уже окончательно мёртвые. Для них эта война закончилась.

Я подошёл к живым.

Саблин спал, чуть слышно постанывая. Васька сидел, закрыв глаза и привалившись к брустверу, бледный, но целый. И только унтер Сидоров ждал меня, топчась на месте, с тревогой в глазах.

— Вашбродь, Константин Платонович, как же это…

— Сидоров, всё что видел — забудь. Понял?

Он заглянул мне в глаза, изменился в лице и кивнул:

— Так точно, вашбродь, ничего не было. Вся батарея погибла, мы вчетвером последние остались.

— Вот именно, Сидоров, вот именно. Так и говори.