Дядя самых честных правил 5

Даже глазом не давать увидеть.

Ненадолго замолчав, Настасья Филипповна налила себе чая, но пить не стала, а только крутила чашку в руках.

— Я сначала злилась сильно. Вот, думала, нагулял ребёнка от какой-то кикиморы. Даже прикасаться к девочке не хотела. Да только мне бог детей не дал, а она лежит, смотрит голубыми глазками. Ручки ко мне тянет, угукает… Вот сердце и не выдержало. — Настасья Филипповна утёрла набежавшую слезу. — Лето цельное растила как свою. А осенью Василий Фёдорович приехал.

Лицо ключницы стало напряжённым, и она замолчала.

Я не торопил, чувствуя, что ей неприятно вспоминать давние события.

— Едва из кареты вышел, — продолжила Настасья Филипповна, — даже плащ снимать не стал, потребовал отвести себя к ребёнку. Встал над колыбелью, страшный, глаза чёрные, волосы чуть ли не дыбом. Стоит, смотрит на малышку и молчит. Меня аж мороз по коже продрал, как поняла, что он удумал. И вижу, ошиблась — не его это дочка.

Вытащив красный в горошек платок, ключница громко высморкалась.

— Я на колени бухнулась да и говорю: Васенька, миленький, не бери грех на душу! Не отмолю тебя от такого! А он как закричит.

Дура, говорит! Я сам по себе ничего не делаю, только по государственной надобности. Так глянул, что у меня ноги отнялись. Встать не могу, только за руку его схватила, а из глаз слёзы сами льются.

Я подлил ей рябиновки, и Настасья Филипповна выпила, словно воду."

"— Выгнал меня Василий Фёдорович из комнаты, дверь запер и цельный час с дитём сидел. Потом выходит и говорит: найди, Настасья, в деревне, у кого ребёнок недавно умер.

Да отдай им девочку, пусть воспитывают как родную. Дай им десять рублей, чтобы молчали о том, и забудь.

Ключница вздохнула и посмотрела на меня печальными глазами.

— Всё сделала, как он сказал. И нашла, и отнесла, и денег дала. Сама ей крёстной матерью стала. Приглядывала все эти годы. А как увидела, что тебе она по душе и обижать не будешь, взяла в усадьбу служить.

Между нами повисла пауза, наполненная звонкой тишиной. Только ключница несколько раз шмыгнула носом и звякнула чашкой.

— О её родителях Василий Фёдорович ничего говорил?

Настасья Филипповна усмехнулась:

— Как же, скажет он. Я раз попыталась спросить, так он меня чуть не убил. За руку схватил, едва не сломал, напустился на меня. Кричал, что кожу сдерёт, если ещё раз вспомню о ребёнке. Нет, говорит, её, умерла во младенчестве. Хоть слово, орал, услышу ещё, сам в могилу закопаю. Так что я больше и не допытывалась, страшно было до жути.