Бойцов спешно выгружали из машины, в холле закрывали окна и ставни, водителю приказали развернуть грузовик так, чтобы закрыть вход — он только успел взбежать на крыльцо, когда раздался гул огнеметов и выстрелы. Двери захлопнулись, оставив снаружи наших защитников. Там остался и Тиверс.
Внутри были мои гвардейцы — вооруженные, они занимали позиции у закрытых окон. Раненых, вынесенных из грузовика, положили прямо на пол, растерянные санитары топтались рядом."
"— Наверх их всех, — приказала я, прощупывая пульс у бледного дядьки с перемотанной грудью — во время переноса он потерял сознание, и бинты сейчас быстро пропитывала свежая кровь.
Началась суета. Часть гвардейцев организовывали пациентов — чтобы те, кто в состоянии идти, двигались наверх, лежачих кто-то уже тащил на себе, но всех вынести быстро было, невозможно, а некоторых и вовсе нельзя было трогать. Я увидела майора Лариди, которая помогала подняться по лестнице бойцу с загипсованной ногой.
Снаружи слышался противный, ввинчивающийся в уши вой и рев огня.
Закричал и захлебнулся криком человек, что-то ударилось в створки двери так, что она содрогнулась. Рядом со мной возник капитан Осокин.
— Ваша светлость, немедленно спускайтесь в подземный ход, — приказал он.
— Да, капитан. — Я отступила, чтобы пропустить носилки, сделала несколько шагов в сторону черной лестницы… и в это время раздался треск и звон разбитого стекла. В одно из окон, выбив ставни, ворвалась омерзительная огромная туша и плюхнулась сморщенным отвисшим брюхом в пяти шагах от меня.
Она воняла уксусом и тухлым мясом и была до отвращения похожа на человека — только раздутого до размеров коровы, с сизой склизкой кожей, слепого, отрастившего себе огромную узкую пасть и вставшего на четвереньки, с вывернутыми конечностями и длинными кривыми когтями.
Завизжали женщины, закричали мужчины, Осокин дернул меня за спину и начал стрелять. Стреляли и остальные гвардейцы, и с каждым выстрелом на теле твари расцветали черные отверстия, разрастающиеся до огромных дыр, из которых тек гной.
Выскребыш дернулся вперед — но ему уже пробили лапы, разлезшиеся пятнами черной жижи, в которой сверкали серебром пули. То и дело в закрытые ставни раздавались глухие удары, а изрешеченная тварь, разваливаясь на куски, извивалась, выла и упорно ползла вперед. Осокин развернулся ко мне, и тут в разбитое окно ворвалось еще одно чудовище — а секундой позднее от страшного удара треснула и медленно рухнула внутрь дверь.
