Первые павшие еще не начавшейся битвы, первые могилы — и все понимали, что вскоре их тут будет множество.
Слухи о происшествии за какой-то час облетели все форты.
— Как бы то ни было, а своего они добились, — резюмировал полковник Фрост на вечернем совещании. — Люди в панике, ваша светлость. Не все. Но уже есть дезертиры. Боевой дух подорван, и нужно что-то с этим делать.
Люк и сам видел днем страх в глазах бойцов форта — и как они поглядывали туда, где замывали пятна крови на брусчатке. Он вздохнул. В управлении толпой он никогда не был силен.
Вот в игре один на один — другое дело.
— Объявите построение, — приказал он. — И сделайте так, чтобы в других фортах меня тоже слышали.
Через полчаса на плацу Третьего и всех остальных фортов выстроился личный состав, от новобранцев до опытных офицеров. Люк поднялся на стену, кивнул в ответ на ""Здравия желаем, в-а-а-а-ша свет-лость"" и осмотрел солдат.
От них ощутимо тянуло холодным страхом и вязким отчаянием. Ощущал он и вспышки злости, и угрюмую решимость, и нетерпение — здесь, на этой стене, перед сотнями людей его восприимчивость словно возросла в десятки раз.
И то, что он чувствовал, ему не нравилось. Люк выдохнул и заговорил в микрофон — и по всем фортам из динамиков зазвучал его голос:
— Солдаты и офицеры, — хрипло начал он, — инляндцы. Сегодня мы видели наглядную демонстрацию того, что с нами сделают, если мы не вцепимся в эти стены, эту полосу земли зубами и не отстоим ее. Нам показали, что плен хуже смерти. А это значит, что нам ничего не остается, кроме как победить или умереть в бою.
Страх собравшихся стал плотнее, холоднее — еще немного, и начнется паника.
— Нельзя отступать, — крикнул Люк. — Некуда отступать. Мы — последний оплот Инляндии. Мы надежда наших родителей, жен и детей. Но даже если мы отступим, если дрогнем, война все равно придет за нами и нагонит нас — наши товарищи, пришедшие из районов, занятых врагами, это подтвердят. Вы боитесь? Не боятся только мертвые. А мы еще живы. Мы — живы. И даже если жить нам осталось немного, нужно забрать с собой как можно больше врагов.
Страх и злость дрожали, смешиваясь, перетекая одно в другое.
Люк выдохнул и продолжил:
— Я, герцог Дармоншир, такой же сын этой земли, как и вы, говорю: я буду драться наравне с вами, буду сражаться, пока хватит сил. Так, чтобы мне не стыдно было перед богами. Ради наших матерей, жен, детей. Я не подведу их. А вы? Вы не подведете? Не слышу.
— Нет, — раздался неуверенный выкрик из строя.
— Нет.
— Не подведем.
