Да я бога молил, чтобы наш поезд, где мы вповалку спали, через границу прошел! Да у меня… Да знаешь, я что…
— Поберег бы ты силы, Степа, — сказал я. — Может до рассвета хоть дотянешь, солнышко в последний раз увидишь."
"— Закурить, говорю, дайте! — с надрывом произнес он. — И не Степан я, знаешь же!
— Честно говоря, дядя, мне вообще все равно, как тебя на самом деле зовут, — сказал я. — Буду только рад, если ты так и сдохнешь тут безымянной… Тварью.
Думал сказать «собакой», но потом устыдился перед всеми в мире песиками.
Ничего общего не было у этого псевдо-попа с вернейшими созданиями. Даже свиньей его называть не хотелось. Перед хрюшками совестно.
А его, как назло, прорвало. Торопливо, путаясь в словах, он принялся говорить. Клял, на чем свет стоит, советскую власть, которая все у него отняла. То блеял обиженно, то рычал, что они все равно все сдохнут, что фрицы тут камня на камне не оставят, и поделом всем будет. Ныл про какую-то Зинаиду, которая отказалась с ним бежать за границу и выбрала, сучка, какую-то краснопузую сволочь.
Отца Степана помянул матерно. Вообще непонятно за что. Обозвал дураками пустоголовыми комсомольцев, которые полегли по его милости. Доминику вспомнил, хотя по имени и не назвал. Только «польская шлюха», но по контексту было понятно, кого он имеет в виду. Как я понимаю, Доминика его вытащила из запоя не то в Таллинне, не то в Риге, пообещала, что поможет разбогатеть. Но он умный, он сразу смекнул, что на этом деле можно разжиться. Наплел ей сказок про верность и преданность, а сам с самого начала знал, что кинет.
Потому что одно дело — янтарная комната, за которую может заплатят, а может и нет. Но ежели в этом деле измажешься, то прятаться потом придется по разным щелям, потому что и русские, и немцы тебя искать будут. А золотишко бесхозное — другое дело. Кто эти ложки-вилки считать будет?
— Ты курить просил, кажется, — подал вдруг голос Яшка. — Есть у меня папироска, вот… Да прикуси ты ее зубом дядя, а то в кровищей замочишь…
Яшка чиркнул спичкой.
Пламя на мгновение осветило перекошенное рыло лже-священника. В окровавленных зубах зажата папироса, глаза блестят лихорадочно.
— Добрый ты, друг мой Яков, — усмехнулся я.
— Да надо было как-то этот фонтан красноречия заткнуть, — отозвался он. — А то я, право слово, сам уже готов был ему в горло нож вогнать.
Степан жадно затянулся дымом. И тут же забулькал и захрипел в приступе раздирающего кашля. Папироса куда-то отлетела, тело Степана задергалось в конвульсиях.
