— Жалкая царапина…
Степан принялся сучить руками в поисках опоры, чтобы приподняться. Боли не чувствует, ясно. Шок. Или пробило до позвоночника. Скорее всего — второе, ноги явно не шевелятся.
— Не дергался бы ты, батюшка, — криво усмехнулся я и сел на какую-то кочку. Надеюсь, что это не муравейник, в темноте хрен разберешь. — Подольше проживешь.
В стороне раздался свист вспарываемого воздуха, потом несколько взрывов и пулеметная очередь. Жестко напирают наши…
— Почему я не могу подняться? — зло проговорил Степан, все еще шевеля руками.
Они его тоже не очень-то слушались.
— Ранило тебя, говорю же, — повторил я. — Грудь пробило до самого хребта. Ноги парализовало. Странно, что ты вообще еще жив.
— Не верю тебе, — Степан тяжело задышал, силясь напрячься, но тело не слушалось. — Не могло меня ранить, никак не могло!
— Ну да, ты же избранный, пули не берут, осколки в страхе в стороны разлетаются, — я хмыкнул. — Ты зачем священника замочил, сучий потрох?
— Несговорчивый он больно оказался, — окровавленные губы лже-Степана скривились в презрительной улыбке.
— Людей ему все спасать надо было. Денег ему предложил, так он собрался властям меня сдать. Идеалист нашелся, тоже мне… Много он там наспасал бы… Что ему те евреи? Был бы умнее, жив бы остался. И при наваре еще. А так…
— Сволочь ты, Степан, — устало сказал я.
Снова заревели приближающиеся двигатели самолетов и застрекотал пулемет. Несколько раз утробно бахнула какая-то пушка. Совсем рядом, но в стороне. Похоже, на дорогу случайная бомба попала, не повезло Степану просто.
Чуть-чуть бы удачи, и проскочил бы. А мы бы в воронку влетели.
— Молодой ведь, пацан еще был священник, жить да жить, — сказал я.
— Думал бы головой, жив бы остался, — огрызнулся Степан. — Слышь, ты… Как тебя там… Подними мне голову, посмотреть хочу, что за рана.
— Так темень, не увидишь ты ни черта, — я не пошевелился. Помогать еще этой гниде. Мне даже добивать его не хотелось. Да и вообще шевелиться. И слушать его тоже не хотелось. Бл*ха, пацаны невиновные из-за него полегли.
Из-за дурацких золотых ложек-вилок.
— Закурить дайте, — почти нормальным голосом сказал Степан.
— Курить для здоровья вредно, — сказал я, все еще не шевелясь. — Легкие от этого, говорят, портятся.
— Не тебе меня судить, выродок красный! — зло прошипел Степан. — Ты ничего обо мне не знаешь! Моя семья была богатой, у нас был дом на Фонтанке и два магазина. Они все отняли, все! И газетенку свою вонючую на моих станках печатать взялись.
