– Неужели вы можете поверить, что именно я могла… ну… поднять руку… именно на него?
– Нет, милая, конечно, нет, – успокоила ее Елена, и ее близорукие глаза посмотрели на Еву просительно. – Вы только скажите нам, что все это ложь. Больше нам ничего не надо.
– Ева, – спокойно проговорила Дженис. – Какую жизнь вы вели до встречи с Тоби?
Впервые в этом доме ей задали такой нескромный вопрос."
"– Ну, Дженис, знаешь ли! – оборвала ее Елена совершенно вне себя.
Дженис не обратила на мать никакого внимания. Она медленно перешла гостиную и села на низенький мягкий стул против Евы.
Нежная, почти прозрачная кожа, какая часто бывает у рыжих, в минуты волнения порой отдает зловещей синевой. Большие, темные глаза Дженис уставились на Еву. В них смешались восторг и отвращение.
– Не подумайте, что я вас осуждаю! – сказала она с неуклюжим великодушием своих двадцати трех лет. – Я даже вами восхищаюсь. Правда. Я всегда вами восхищалась. Но просто префект полиции об этом говорил. Я только за ним повторяю. То есть насчет того, зачем вам могло понадобиться убить папу.
Я не говорю, что вы убили, поймите! Я вовсе и не думаю, что это вы. То есть что это именно вы… Только…
Дядя Бен кашлянул.
– Мы, я надеюсь, все тут широких взглядов, – сказала Елена, – верней, кроме Тоби и еще, пожалуй, бедного Мориса. Но знаешь ли, Дженис!
Дженис пропустила слова матери мимо ушей.
– Вы ведь были замужем за этим Недом Этвудом, да?
– Да, – сказала Ева. – Конечно, была.
– Он сейчас в Ла Банделетте, знаете?
Ева облизала губы.
– Да?
– Да. Неделю назад он был в баре «Замка». Он довольно много говорил и, помимо всего прочего, сообщил, что вы до сих пор в него влюблены и что он вас вернет во что бы то ни стало, даже если ему придется ради этого открыть нам на вас глаза.
Ева не в силах была шевельнуться. Сердце у нее то совершенно замирало, то начинало бешено колотиться. Она просто онемела от этой наглости.
Дженис оглядела всех.
– Вы помните, – продолжала она, – вечер перед тем, как умер папа?
Елена зажмурилась.
– Как он тогда вернулся с прогулки, – продолжала Дженис, – такой пришибленный и огорченный? И не пошел с нами в театр? И ни за что не хотел объяснять почему. И ведь только когда ему позвонил антиквар насчет табакерки, он успокоился, верно? И что–то такое он еще сказал Тоби перед нашим уходом в театр, помните? И Тоби тоже стал какой–то странный, да?
– Ну и что? – не выдержал дядя Бен, внимательно изучавший свою трубку.
– Глупости, – сказала Елена.
