Горон сказал, что Ева в ту ночь пришла вся в крови с осколком табакерки на подоле.
Дженис по–прежнему никому не смотрела в глаза. Шок прошел. Его сменил ужас.
– Он говорит, ее видели две свидетельницы, Ивета и Селестина. Полиция забрала ее халат; на нем была кровь…
Ева Нил застыла, вытянувшись на стуле. Она смотрела прямо на Дженис, но не видела ее. Еве хотелось расхохотаться и хохотать, хохотать, лишь бы заглушить страшный шум в ушах.
Обвинить ее в убийстве! Это было бы смешно, если бы не было так страшно.
Как удар ножом в спину. Нет, все равно смешно. Только вот в этом бреде насчет «осколка табакерки, прилепившегося якобы к ее подолу» – вот уж действительно непонятно! – ничего смешного нет. Тут какое–то недоразумение, или ее нарочно хотят загнать в угол и прикончить. Конечно, полиции ей бояться нечего. Кошмарное, нелепое обвинение в убийстве старика Лоуза легко опровергнуть. Достаточно открыть все про Неда Этвуда, а он подтвердит.
Что она никого не убивала, доказать легко.
Но рассказывать про Неда Этвуда…
– В жизни не слыхала ничего более смешного, – воскликнула она, – ой, дайте хоть в себя прийти!
– Так это все неправда? – настаивала Дженис. Ева резко тряхнула головой.
– Нет, ну, конечно, неправда! – сказала она. – То есть…
И тут она запнулась. Голос у нее дрогнул так, что это было красноречивей всяких слов.
– Конечно, это неправда, – твердо сказал дядя Бен. Он откашлялся.
– Конечно, неправда, – эхом отозвалась Елена.
– Тогда, – упорствовала Дженис, – что это за странное «то есть»?
– Я… я не понимаю…
– Сначала вы сказали все как надо, – объяснила Дженис, – а потом вы как будто спохватились, и так непонятно посмотрели, и сказали «то есть» – как будто что–то все–таки на самом деле было.
Господи, ну как им сказать?
– Значит, это все неправда? – вне себя сыпала Дженис. – Ведь тут не может же быть что–то верно, а что–то нет?
– Пожалуй, девчонка говорит не такие уж глупости, – неохотно заметил дядя Бен, снова откашлявшись.
Три пары глаз, славных глаз, без сомнения, доброжелательных глаз, уставились на Еву. На секунду у нее перехватило дыхание.
Наконец–то до нее дошло. Все это нагромождение домыслов и недоразумений. Или еще похуже, как, например, этот «осколок табакерки», который навязчиво и мучительно плясал у нее в уме. Но ведь кое–что из этого факты. Полиция может их доказать. И совершенно бесполезно отрицать их.
– Скажите, – начала Ева, нащупывая почву.
