Когда он за последние годы ел пирог? В семнадцатом году дома, в Москве, на Пречистенке. Еще жива была мать... И тут он отложил пирог и выпрямился. Перед ним сидело купеческое семейство, ело пироги и угощало его, красного следователя, а вокруг орудовали враги, может быть, друзья этого купчика, а рабочие маслозавода не получили сегодня пайка совсем.
Он посмотрел на купца, тот спокойно доедал пирог, поглядывая на гостей, собираясь что-то изречь.
— Владимир Дмитриевич, — спросила Нина, — вы поете?
— Пою? — изумился Гуляев.
— Смешно звучит в наши дни, — понимающе улыбнулась она, — но знаете, мне кажется, лучше всего отвлечься... Ведь вокруг столько ужасов.
— Ну, положим, — холодно сказал Яковлев, тряхнув своей учительской бородкой, — отвлечься почти невозможно. Вчера сожгли продовольственные склады, город остался без хлеба и продуктов, сегодня уже в двух местах была стрельба, пахнет новым бунтом, резней, закрывать на это глаза нелепо.
— А что вы можете предложить? — спросила Нина. — Смотреть на все эти ужасы широко открытыми глазами? Мы уже четвертый год смотрим!
— Но прятать голову в песок и ждать, пока тебя зарежут, это не самое лучшее, — сказал Яковлев, проницательно взглядывая на Гуляева, потом на Нину и словно бы соединяя их этим взглядом.
— Не так ли, Владимир Дмитриевич?
— Правильно, — согласился Гуляев, — что вы предлагаете?
— Ничего особенного, просто хочу посоветовать властям во всех этих событиях лучше использовать имеющиеся силы. Мне, например, не по душе еще одна резня.
На германском фронте я командовал ротой, а теперь сижу в канцелярии. Завтра же попрошу использовать меня по назначению.
— Вы учтены по регистрации офицеров?
Яковлев со странной, почти торжествующей усмешкой посмотрел на Нину. Она отвернулась.
— Не регистрировался.
— Как так?
— Когда устраивался в конце прошлого года на работу, в анкете не упомянул, что был офицером.
Гуляев молча смотрел на него. Яковлев ответил коротким насмешливым взглядом:
— Не нравится, Владимир Дмитриевич? Мне сейчас самому не нравится.
Но раньше я думал иначе. Ни за белых, ни за красных. Ни за кого.
Гуляев допил свой стакан чаю, изредка черпая ложкой из чашки варенье.
— Не можете ли вы мне сказать, товарищ, красный товарищ, — спросил вдруг купец, — что, нынче еще не будет главной-то заварухи?
— Какой главной?
— Ну эти... Из деревень-то не пришли еще грабить? Этот, Клещ-то?
— Господи, царица небесная, ужасти какие говоришь, отец! — перекрестилась купчиха.
