Последний Герой. Том 3

Было в нем что-то необъяснимо знакомое и близкое, будто я знал его сто лет, и не здесь, а где-то в другой жизни, которая давно прошла и забылась. Но сейчас не время было думать об этом.

И вот теперь этот самый Шульгин отчаянно уговаривал меня взять его с собой. Просил, настаивал — но я отказался категорически. Нет, в этот раз я пойду один, и точка.

Подойдя к старому шкафу, я достал из него древнюю печатную машинку, которую когда-то чуть не выбросили на помойку. Пару недель назад я случайно увидел, как один из следователей волок её к мусорке, как старую рухлядь.

Тогда я её и забрал. Это была старая добрая «Ятрань», которую я узнал сразу же, даже не по внешнему виду, а по характерной западающей литере «А». Именно она стояла у меня в кабинете долгие годы, прежде чем её заменили новой, электрической. Электрическую я так и не смог полюбить, а вот эта старая механическая машинка стояла и покрывалась пылью в шкафу всё это время. И теперь, кажется, настал её час.

Я взгромоздил машинку на стол, стер с неё пыль и медленно, даже осторожно вставил листок старой бумаги.

Не эту отвратительно белую, офисную бумагу, от которой глаза слепнут. Нет, я взял старый пожелтевший лист, который нашёл в шкафу вместе с машинкой. Лист шершавый, тонкий, с живым запахом бумаги, пыли и давно прошедших лет.

Я задумался, глядя на чистый лист, только на мгновение, а потом осторожно, медленно опустил пальцы на клавиши. Под ними почувствовалось знакомое сопротивление пружин и металла, как будто машинка ожила и проснулась после долгой спячки.

Ленту я вставил еще раньше, когда спас машинку от помойки.

Я начал стучать по клавишам, звук ударов разносился по пустому кабинету, отражаясь эхом от стен. Буквы отпечатывались на бумаге чётко и жёстко, каждая — будто выстрел. И с каждым новым ударом по клавишам я чувствовал, что набираюсь сил и решимости. Я писал своё последнее послание к тому, кто стал моим главным врагом.

Машинка громко стучала, буква за буквой ложились на бумагу ровными рядами, западающая литера «А» иногда требовала усиленного удара, и я привычно делал его, но она все равно пропечатывалась плохо, бледно.

Звук был почти гипнотический. Строка за строкой — я чувствовал, как прощаюсь со своим прошлым. Прощаюсь с тем человеком, которым был когда-то. Теперь я другой.

Теперь я палач, судья и исполнитель в одном лице. И всё, что останется после меня — эти строчки на старом листе, отпечатанные древней машинкой, слова, от которых я уже не отступлюсь.

Последний удар, последняя точка.