Путь одиночки

В соседнем дворе его ждала «табуретка» Момента.

Тиран, пес Тихого Дона, задрал голову к небу, глубокому, ярко-синему стылому небу, и завыл. Проходивший мимо Марио шарахнулся в сторону и перекрестился — указательный палец на правой руке был загипсован, отчего знамение вышло комичным. Тиран выл с волчьим отчаянием, никто из обитателей поместья Дона ни разу не слышал, чтобы собака издавала такие звуки.

Марио, втянув голову в плечи и глядя под ноги, проскользнул в дом, подальше от вольера. Вой стал тише. Черт знает что с псом происходит.

Уж не хамелеон ли поблизости бегает? Или, может, Всплеск добил до поместья — не сильно, электроника работает, а так, чтобы собака почуяла?

Тут Марио позвали обедать, и он плюнул на поведение Тирана: «Пусть Дон разбирается, он у нас умный, а я так, человек маленький».

Все началось в два часа пополудни с острова Могилевский, также известного как Глубь. Сердце Сектора — вот что такое остров Могилевский, он же Любви, он же Святой Елены. Крошечный клочок земли в Московском море недалеко от Дубны.

Когда Сектор возник, все началось с Могилевского. Вот и теперь тоже…

Сперва изменилось небо: по безоблачной сини пошла разноцветная рябь Московского сияния, заметная даже солнечным днем. Стихли неосторожные птицы, залетевшие в Сектор. Чупакабра, глодавшая кость, подняла пятнистую голову и навострила короткие уши. Нос и усы чупакабры шевелились, будто она принюхивалась. Оставив кость в покое, тварь поднялась; кривые короткие ноги подрагивали, словно ее било током.

Чупакабра взвизгнула тонко и жалобно, развернулась мордой на юг и побежала прочь от Глуби, не разбирая дороги, врезаясь в деревья. Ее стая помчалась следом, вот один зверь влетел в лозу, и хищное растение зашевелило щупальцами, оплетая его. Шипы разодрали пятнистую шкуру, брызнула кровь.

Сородичи не обратили на это внимания. Срывалась с вытянутых морд слюна, красным налились глаза, чупакабры тяжело дышали, лапы их заплетались — слишком высокой была скорость. Вот кто-то запнулся и полетел кубарем, захлебываясь отчаянным визгом.

Ломались лапы и хребты, твари сталкивались, проваливались в ямы, вязли в болоте. Но стая продолжала движение — прочь от Глуби. К Москве.

Отстали старые и больные животные, детеныши и беременные самки, прочие бежали, бежали, не сбавляя темпа, остались позади лоза и странная багровая трава Глуби. К стае присоединились другие — десятки других стай. Уже сотни чупакабр катились волной по Сектору, выпучив глаза и оскалив клыки.