И против голода ему помог браслет с более плотными и потому не пострадавшими магическими кристаллами, по счастью оказавшийся у Валерии.
Танарэсу досталось и от щита императора, и от Ланабет, успевшей его подстрелить.
Наших убили архивампиры Келтар и Алиастис — выпили, отравили своей магией. Внутри шевельнулось что-то вроде облегчения: мне было бы трудно принять моё мирное общение с Танарэсом, если бы его не успели остановить.
— Увы, меня сдержали силой, — зачем-то признался он. — Я не так хорош, как думал о себе.
— Это всё, что вы можете сказать о происшествии? — спросила я.
— Да.
Я дописала последние слова и поднялась, прошла до перегораживающего кабинет щита, протянула сквозь него листы:
— Ознакомьтесь с протоколом и если согласны — поставьте подпись внизу каждой страницы, а в конце запишите, сколько страниц в протоколе.
— Перо, — Танарэс забрал мои записи.
Отступив, я обмакнула перо в чернильницу и вместе с ней подошла к границе, медленно протолкнула перо сквозь щит.
Не читая, Танарэс положил листы на колено, расписался на каждом (пришлось ещё раз обмакнуть ему перо), в конце вписал число листов и снова расписался.
— Не смею вас задерживать, — с облегчением произнесла я, сквозь преграду втягивая обратно листы и перо.
Нас разделял всего шаг. Танарэс смотрел на меня сверху вниз, придерживая кончики листов так, чтобы я не могла их забрать."
"— Я давно живу, — заговорил он. — Я видел, как разрушает существ жажда мести. Меня самого она разрушает. Я не хочу, чтобы такое случилось и с тобой.
Но я вижу, как с каждым годом тускнеют твои глаза. Сейчас в них почти ничего не осталось. Даже ненависть твоя теперь холодная, мёртвая. Неужели в этом мире нет ничего, ради чего тебе можно жить? Неужели нет благородных, интересных, важных целей? Мне страшно смотреть на тебя, страшно видеть, как ты из живого, наполненного эмоциями существа, превращаешься…
— Мне кажется, мои эмоции — не ваше дело, — напомнила я, продолжая тянуть бумагу из его цепких пальцев.
Благодаря плавности натяжения листы ещё не порвались, но одно неверное движение — и протокол придётся составлять заново.
Может, именно этого Танарэс и добивается? Ищет повод остаться здесь подольше?
Я разжала пальцы. Танарэс даже не шелохнулся, будто не ощутил исчезновение давления на руку. Отступив, я опёрлась ягодицами на стол, опустила рядом чернильницу с пером и скрестила руки на груди.
Танарэс просто меня разглядывал — как же меня раздражала эта его манера так в меня всматриваться.
