— Ты не похожа на себя, — в лице Танарэса слишком много жалости и боли. — Мы много говорили с тобой, очень много, хотя ты не горела желанием это делать. Ты рассказывала мне о себе, и сегодня я пришёл, чтобы рассказать тебе о тебе.
Очень наивно предполагать, будто он может рассказать мне что-то действительно новое, но я не возражаю: разумнее выслушать, чем тратить время и силы на спор, после которого мне всё равно придётся выслушать его рассказ обо мне.
Не выпуская своих вещей из рук, Танарэс садится на стул для посетителей.
Плечи непривычно опущены, в позе ощущается скованность. Склонив голову набок, Танарэс ненадолго задумывается. Вздыхает.
— Риэль Сирин всегда была свойственна двойственность, потому что с самого детства, с самой утробы матери она никогда не была одна…
Меня будто ударяет. Набат звенит внутри, на несколько мгновений заглушая все прочие звуки, даже печальный голос Танарэса.
Вспышка резко проходит, и теперь я слышу. Слушаю.
О драконессе Риэль Сирин и её играх с братом.
Об их запрещённых главой рода шалостях. О том, как замечательно, когда вас двое. Я слушаю… и понимаю, что Танарэс рассказывает не только то, что я ему говорила.
О чувстве душевной близости я никогда столько не говорила.
А если и говорила, то не совсем так.
В рассказе Танарэса реальные факты перемежаются с рассуждениями о мире на двоих, о том, что всё в таком случае воспринимается особо и, кажется, просто не может быть другим. Это правда, но в мелочах мало похоже на действие связи между мной…
…между мной и…
Халэнном.
Танарэс не умолкает, он говорит и говорит обо мне и Халэнне, о том, что брат был частью мира и меня, о том, как без него всё потеряло цвет и смысл, и я вдруг понимаю, что эмоции в этой истории — это не мои и Халэнна, это чувства самого Танарэса.
Рассказывая обо мне, он говорит и о себе и своей сестре.
Его история смешивается с моей, но искренность в голосе, вера в эту историю не уменьшается.
Постепенно с меня и Халэнна Танарэс переходит на себя и Нильсэм.
Как они играли. Мечтали. Читали. Шалили. Сбегали из дома. Как сразу после смерти матери он уговорил Нильсэм стать вампиром, и Нильсэм согласилась ради него, ведь она, как и мама, собиралась остаться человеком, а он один, без Нильсэм, не представлял себе вечность. Их отец выпросил для Нильсэм квоту на обращение, закреплённую за Изрель. Танарэс и Нильсэм, взявшись за руки, держались в момент обращения. Это был месяц смерти, последние дни.
