Лет семь назад очередь выстроилась бы от самых дверей, народ суетился бы, толкался, шумел, лица у передних радостно-возбужденные — и это несмотря на предстоящую часовую, как минимум, вахту. Праздник, одним словом. А теперь все спокойно. Скучно.
Степанцов опустил загодя припасенный жетон в прорезь автомата, нашел в книжке неподписанный номер, покрутил заржавленный изогнутый диск. Щелчки, треск.
Немолодой женский голос произнес: «Алло?»
— Соедините меня с Дмитрием Павловичем, — сказал Степанцов.
— Кто спрашивает?
— Скажите — Володя. Он знает.
После непродолжительного соло на трещотке услышал:
— Байдак на проводе.
— Здравствуй, Дмитрий Павлович. Узнаешь?
— Конечно, — бесстрастно отозвался Байдак. И так же бесстрастно спросил:
— Что-то случилось?
— Возможно, — сказал Степанцов.
Такие вещи Байдак понимал с полуслова.
— Ты на машине?
— Да, — Степанцов взглянул на часы. — Через пятнадцать минут я подъеду к «корыту».
— Сейчас буду, — сказал Байдак. И положил трубку."
"Прокурор снова погрузился в пахнущий новой кожей и мастикой салон, не торопясь, включил передачу и поехал к бывшей горкомовской столовой, где в лучшие времена за двадцать три копейки можно было съесть здоровенную отбивную из свежей свинины.
Дмитрий Павлович уже стоял посреди выложенной плиткой дорожки, крепкая седая голова выжидательно приподнята, полы ладного синего плаща развеваются на ветру, открывая серо-белую клетку подкладки. В руке — чемоданчик — дипломат"" песочного цвета, который сопровождал Дмитрия Павловича Байдака с утра до вечера пять дней в неделю; мягкая тисненая кожа, три просторных отделения, золотые колесики шифрованного замка.
Боковым зрением Дмитрий Павлович заметил Степанцова и неспешно подошел к машине.
— Ну, еще раз здравствуй, — первым поздоровался Степанцов.
— Еще раз, — без выражения откликнулся Байдак и сел рядом.
Они познакомились лет двадцать назад.
