В полной тишине они укрылись за деревьями, выждали и, пользуясь последним светом, саданули барсинцам в бок, вырубив и втоптав в дорожную пыль авангард. Как ни странно, этого хватило. Робер стоял бок о бок с вытиравшим саблю Балинтом и ждал, то вслушиваясь, то глядя на застывшего рядом Готти. Потом пес еле слышно тявкнул, почти кашлянул: вернулись свои.
– Отстали, – устало доложил коренастый витязь, – на бивак встают."
"– Хорошо бы их потревожить, – хрипло сказал Карои, – только лошади на пределе.
– Не только лошади.
Балинт, мы отыграли один день из двух. – Это если кэналлийцы успеют, захотят успеть… – Мы сможем разнести эту сволочь ночью так, чтобы завтра она сидела смирно?
– Нет.
– Значит, загоним беженцев хоть в какое-нибудь укрытие и будем держаться, но это утром, а ночью – отдыхать.
Карои не спорил, что говорило само за себя. К Кольцу выбрались уже почти в темноте. Изгрызенный непогодой столб тянулся к прорывающим пока еще синий бархат звездным гвоздям, в зарослях кто-то скрипуче орал. Чтобы все окончательно стало дурной сказкой, не хватало лишь закатной твари.
Чтобы стало страшно, не хватало страха.
3
Вечер пах пивом и мясом – очищенный желудок маркграфа требовал пополнения и получал его, однако ум союзника был занят отнюдь не ужином.
– Я много думал, – признавался, работая челюстями, Вольфганг-Иоганн. – Много и нехорошо… Я писал тестю, я писал фок Варзов, но они продолжают воевать не просто плохо, они воюют недостойно. Пятиться от варитов, потерять не только Гельбе, но и южнобережье! Вы бы такого не допустили.
– Постарался бы не допустить, – поправил Лионель, – но никто не знает, что бы у меня получилось. В любом случае, я ничего не смог бы сделать с бурей.
– От бури вы бы ушли, как ушли от обвала. Я спрашивал Вайспферта не только про Ор-Гаролис и очень рад, что вы наконец взглянули правде в глаза и одумались. – Вольфганг-Иоганн оттолкнул блюдо, глаза бергера нехорошо блеснули. – Можете на меня рассчитывать, и не только на меня – приказ Райнштайнеру уже в пути. То, что осталось от моего корпуса… бездарно загубленного корпуса, отныне входит в вашу армию.
Проклятье! Четыре отличнейших полка! Я знал в лицо едва ли не каждого солдата… Сколько пользы они принесли бы в ваших руках, а теперь у Райнштайнера всего тысяча сто двенадцать человек! Я плакал, когда читал его доклад. Я! Плакал! Вы можете мне поверить?
– Я обязан верить, – вывернулся Савиньяк, – но на дороге, когда я вас увидел, вы были спокойны.
– Горы, – объяснил бергер.
