Наш Чарльз бывал в первом, но он скромный есть и не любит говорить про свою доблесть.
– Это так? – удивилась графиня. – Вы вчера ничего не сказали.
– Я слишком хорошо помню Эйвис, – буркнул Чарльз, испытывая острое и несправедливое желание стукнуть Йоганна чем-нибудь тяжелым.
– Ты слышишь, Мелхен? – Баронесса Вейзель схватила воспитанницу за руку. – Капитан Давенпорт видел, что надо делать с дриксами, влезшими в чужой дом. Перехватить на марше, разбить и отобрать осадный парк. Лионель Савиньяк это понял, хотя он и не сумел сохранить трофеи.
– Сударыня, он смог сохранить армию и вырвать у Хайнриха мир, – не согласился Чарльз и осознал, что защищает кошачьего маршала, не переставая на него злиться.
– Не могу с вами не согласиться, – чуть ли не в первый раз подал голос хозяин. Говорил он тихо и словно бы с трудом – пуля в грудь не шутка. – Савиньяк не за трофеями охотился, а добывал мир для Бергмарк и Надора, а значит, подкрепления для Западной армии. Нельзя сохранить все, поэтому маршал пожертвовал трофейными пушками.
Он пожертвовал бы и бо́льшим.
Чарльз мог бы добавить, что Проэмперадор Надора пожертвовал бы всем и всеми, включая себя, но промолчал, понимая, что не сможет объяснить, почему ему, капитану Давенпорту, это поперек горла. Графиня вернулась к своей вышивке; кажется, это были гнущиеся над водой тростники. Баронесса Вейзель объясняла генералу и полковнику, что надлежало делать маршалу, Катершванц слушал и соглашался, Мелхен молчала, глядя в окно, за которым голубело озеро.
У нее были удивительные глаза, не карие, а золотистые, как кагетские топазы. Давенпорт смотрел на девушку и думал, как найти подходящие камни, пока не сообразил, что его поведение становится неприличным. Капитан заставил себя перевести взгляд на обронившую наперсток хозяйку. Досадливо поморщившись, графиня наклонилась прежде, чем кто-то из мужчин успел оказать ей услугу. Когда женщина выпрямлялась, выпущенные поверх диадемы локоны немного сбились в сторону, и стало видно, что виски у графини Гирке совсем седые.
3
С лошади Марсель слез, тоскуя о пузе. Врать и умалчивать дипломату проще, чем адуану, пузо же способствовало дипломатичности. Пристегивая его, виконт словно бы спускал с цепи незримого, но очень бдительного пса, но пузо сгинуло в Олларии. Было бы забавно, если б его отыскал дорвавшийся до посольских особняков Салиган, хотя об урготские тайники обломает зубы и он.
