Там лежала заготовка для верхней части формы — пока ещё грубая, но уже угадывались контуры будущих выемок.
— Сперва вот так, молотом, основную форму придаю, — Савелий Кузьмич взял молот и несколькими точными ударами наметил углубление в металле. — Потом зубилом вот так, видите?
Его руки двигались с удивительной точностью — казалось, грубые пальцы мастера чувствуют металл тоньше, чем иной художник — кисть. Зубило в его руках оставляло идеально ровные следы, постепенно формируя нужную выемку.
— А вот когда грубую работу закончу, — продолжал кузнец, — тогда уж за тонкую примусь.
Вот этими приспособлениями, — он указал на стол, заставленный разнообразными инструментами, — буду шлифовать до гладкости. Чтоб стекло потом не прилипало, понимаете?
Машка стояла рядом, разинув рот от изумления. Ещё бы — не каждый день видишь, как из бесформенного куска металла рождается такая точная вещь.
Я посмотрел на работу и остался доволен. В общем-то, добавить было нечего — мастер знал своё дело куда лучше меня.
Единственное попросил, чтоб формы отполировал до зеркального состояния. Тот задумчиво потёр бороду:
— До зеркального, говорите? Ну, можно и до зеркального. Только это, сами понимаете, работа кропотливая, но постараюсь успеть.
— Ничего, — кивнул я. — Если что, один день погоды не сделает. Зато потом бутылки будут выходить гладкие, без единой шероховатости.
— Это верно, — согласился кузнец. — Сделаю, как просите. Будете довольны.
Мы ещё немного поговорили о деталях работы, о том, как форма будет скрепляться, как будет работать пресс.
— Ну что ж, не будем вам мешать, — сказал я наконец. — Продолжайте работу, а мы зайдём послезавтра, как договаривались.
Мастер кивнул, вновь берясь за молот:
— Всё будет в лучшем виде, барин. Не сомневайтесь.
Покинув кузницу, мы прошлись по мостовой. День был в самом разгаре, и Тула кипела жизнью. Машка то и дело останавливалась перед лавками, разглядывая товары, а я только улыбался её детскому восторгу.
Потом зашли в таверну пообедать. Внутри было чисто и уютно: деревянные столы, накрытые белыми скатертями, на стенах — начищенные до блеска медные кастрюли и сковородки, в углу — большой камин, в котором потрескивали поленья, хоть день был и тёплый.
— Прошу вас, господа, — поклонился нам трактирщик, дородный мужчина с пышными усами. — Выбирайте любой стол, сейчас подам меню.
Мы устроились у окна, выходящего на главную улицу.
