— Я уже все сказал, — подтвердил я, но, видя его расстройство, смягчился. — Анфиса! — окликнул я нашу помощницу, выглядывавшую из окна. — Дай гонцу кваса испить, а то с дороги горло, наверное, пересохло.
Анфиса тут же скрылась, а через минуту вышла на крыльцо с большой крынкой холодного кваса. Она подала ее гонцу, который принял угощение с благодарным кивком и жадно выпил, не слезая с коня.
Я развернулся и пошел к дому, показывая, что диалог окончен. Краем глаза заметил, как Алексей вернул крынку Анфисе, коротко поклонился и, развернув коня ускакал.
Вскоре стук копыт затих вдали.
Ричард, подошел ближе и вопросительно посмотрел на меня:
— Проблемы? — спросил он по-английски.
Я покачал головой:
— Ничего серьезного, — ответил я, переходя на его родной язык, чтобы не поняли окружающие. — Просто… местные интриги.
Ричард понимающе кивнул, но в глазах его читалось сомнение. Он был слишком умен, чтобы так просто принять мое объяснение.
Нужно было обдумать ситуацию. Кто эти люди, требующие встречи? Друзья или враги? И что им известно обо мне?
Что ж, если эти таинственные наблюдатели хотят встречи, они ее получат.
Но на моих условиях и на моей территории.
Захар, дождавшись, пока Алексей скроется из виду, подошёл ко мне и стал расспрашивать:
— Егор Андреевич, что случилось-то? Кто это был? Что ему нужно? Кто его заказчик?
В голосе его звучало искреннее беспокойство. Все-таки он был ответственный за охрану Уваровки и меня.
— Ну, — ответил ему, задумчиво потирая подбородок, — пока сам толком не знаю.
А как узнаю, то уж тогда придумаем, что будем делать.
Но внутри уже шевелилось нехорошее предчувствие. Слишком уверенно держался этот «гонец». И эти намёки на то, что кто-то «не поймёт отказа»…
— Захар, — сказал я, приняв решение, — усиль караулы на ночь. И будьте со своими ребятами начеку. Не нравится мне всё это.
Захар кивнул, не задавая лишних вопросов. Он понимал серьёзность ситуации без дополнительных объяснений.
— Сделаю, Егор Андреевич. Никто и близко к усадьбе не подойдёт незамеченным.
Я зашёл в сени. В нос ударил запах чего-то домашнего, уютного — не то печеного хлеба, не то сушеных трав, что Машка подвесила под потолком.
— Машенька, — позвал я, ощущая, как пересохло в горле от пыли, — налей квасу пожалуйста.
Она появилась из кухни, вытирая руки о передник.
— Сейчас, Егорушка, — кивнула она.
Вернулась с глиняным кувшином, от которого шел приятный холодок. Налила в берестяной ковш темного, с кислинкой кваса.
