Изогнутые полозья, окованные блестящим металлом, плавно поднимались спереди, образуя изящный завиток. Сиденья же были обиты овчиной.
Петька стал рассказывать и показывать, как получились сани, его голос звенел от гордости:
— Видите, Егор Андреич, как я полозья изогнул? По вашим чертежам сделал, но добавил кое-что от себя. Теперь они по снегу пойдут как по маслу, не застрянут даже в глубоких сугробах!
Он провёл рукой по гладкому боку саней.
— А внутри, — продолжал он, распахивая дверцу и приглашая меня заглянуть, — смотрите, как сделал! А еще под сиденьем — ящик для всякой мелочи, и — вот!
Петька наклонился и вытащил из-под сиденья небольшой медный сосуд с крышкой.
— Грелка! — объяснил он. — Угли закладываешь, и тепло держится часов пять, не меньше. В мороз самое то! Это Захар подсказал — видел в городе, что так делают.
Я обошёл сани, внимательно осматривая каждую деталь. Мужики тоже подтянулись, с уважением разглядывая работу Петьки.
— А это что? — спросил я, указывая на странные металлические выступы по бокам полозьев.
— А это, Егор Андреич, самое интересное! — Петька аж подпрыгнул от нетерпения. — Это особый механизм для торможения. Видите, вот рычаг внутри? Дёргаешь его, и эти штуки вонзаются в снег или лёд, сани тормозят почти мгновенно!"
"Он продемонстрировал, дёрнув за рычаг, и металлические зубья действительно выскочили из своих пазов, готовые впиться в поверхность.
Я стоял, поражённый его изобретательностью. Всё, что я начертил на бумаге, было лишь схемой, наброском идеи.
А Петька превратил это в настоящее произведение искусства, добавив множество своих придумок.
— Молодец, Петька! — сказал я, не скрывая восхищения. — На славу сделал!
Петька расцвёл, услышав похвалу. Глаза его сияли, а на щеках выступил румянец от гордости.
— Когда опробуем? — спросил он с нетерпением ребёнка, ждущего подарка.
— Скоро, — ответил я. — Вот снег ещё немного уляжется, и выедем. Запряжём тройку, да и прокатимся до города.
Ещё раз похвалив Петьку, я отправился домой.
По дороге, я заметил знакомый силуэт — Ричард стоял, опираясь на забор, у моего дома. Заметив меня, он моментально оживился — его плечи расправились, а глаза загорелись.
— Егор Андреевич! — воскликнул он. — Как у вас дела? Как в город съездили?
Он улыбался так искренне, что морщинки собрались у его глаз, словно лучи солнца на детском рисунке.
— Ой, Ричард, — вздохнул я, чувствуя, как усталость и напряжение последних дней навалились на меня всей тяжестью.
