— Так вот, — продолжил я, делая небольшую паузу для усиления эффекта. — Я настаиваю, чтобы он был… государственным.
Глаза Ивана Дмитриевича поползли вверх. Он даже открыл рот от удивления. Казалось, что его внутренний мир рушится прямо на моих глазах. Секунда, другая — и он наконец обрёл дар речи.
— Вот так, просто отдать в руки непонятно кого невероятную прибыль, которая могла бы обеспечить вас, ваших внуков и правнуков на безбедную жизнь? — его голос дрожал от удивления, а руки сжимались в кулаки, будто он пытался удержать ускользающее богатство.
Я же улыбнулся спокойно, словно мы обсуждали погоду, а не миллионы рублей:
— Не, ну раз вы так настаиваете, то в нём же и пропишем, что один процент от прибыли будет отчисляться роду Воронцовых. По моей линии.
Иван Дмитриевич замер. Его глаза сузились, оценивая мои слова, взвешивая их, прикидывая выгоду. Наконец, что-то решив для себя, он кивнул и тут же встал, резко отодвинув стул, протянул мне руку, требуя, чтобы я её пожал. В его взгляде читалось плохо скрываемое удивление — он явно не ожидал такого поворота.
Я не спеша ответил ему рукопожатием, чувствуя, как его влажная от волнения ладонь сжимает мою руку чуть сильнее необходимого. Мы стояли так несколько секунд, глядя друг другу в глаза, как два дуэлянта, только что договорившиеся об условиях поединка.
Он кивнул, слегка улыбаясь:
— Маловато вы попросили, Егор Андреевич, что такое один процент? — в его голосе сквозило нечто среднее между недоверием и восхищением. — Это… это капля в море!
Я же улыбнулся в ответ ещё шире, чувствуя, как уголки моих губ почти касаются ушей:
— Ооо, поверьте.
Если всё же государство на это пойдёт, то этот один процент… — я сделал выразительную паузу, наслаждаясь моментом, — на безбедное существование… его хватит за глаза и мне, и моим внукам, и правнукам, и тому мне, который сейчас живёт в двадцать первом веке.
Иван Дмитриевич на мгновение застыл, переваривая мои слова. Его взгляд блуждал по моему лицу, словно пытаясь прочитать скрытый смысл.
В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов на стене.
— Егор… — Иван Дмитриевич скептически посмотрел на меня, его брови сошлись на переносице, образуя глубокую морщину. — Вы в своём уме? Или… — он не закончил фразу, но его глаза сверлили меня с новым интересом.
Но тем не менее свои намерения он подтвердил:
— Я буду ходатайствовать об этом, — сказал он твёрдо, присаживаясь обратно на стул и жестом приглашая меня сесть.
