— Объявления г’асклеили, — сказал «футболист», — ну, чтобы с нами связались, если увидят кого подо г’ительного. А то менты ваще офигели, не чешутся.
— Батя говорил, они работают, — осадил его четвертый член команды, длинный, тонкий, с лицом, покрытым угрями. — Наверно, залетные, и не молодежь, а реальные зэки. Он всех местных сидельцев опросил и осведомителей своих — глухо.
Пискнул пейджер на ремне узкоглазого. Он прочитал сообщение и отчитался перед командой:
— У них чисто.
— Куда вам писать или звонить? — спросил я.
— Дед мой торговал, вот его и выследили. Я на его место встану, может, клюнут, тоже пасти начнут. А если нет, вдруг появится кто подозрительный, я его замечу и сообщу вам. Кстати, я Павел.
Узкоглазого звали Алексом, крепыша — Лексом, «футболиста» — Лехой, и лишь у прыщавого было другое имя. Троелёшие и Олег.
Алексу было восемнадцать, остальным по шестнадцать, кроме старшего, они учились в одиннадцатом классе.
— Вы не смотрите на мой возраст. Пять лет — и эта разница не будет чувствоваться, — уверил их я.
— а мы друг другу можем пригодиться.
Они не придали моим словам значения: чтобы осознать их, нужно иметь опыт взрослого. Чтобы я отстал, «футболист» Леха написал на обрывке газеты телефон для связи, мы пожали друг другу руки и разошлись.
Меня все еще потряхивало, но было так легко, что я ощущал себя перышком в воздушных потоках. Уже простился с целостностью ног, рук и ребер, и вдруг оказалось — на меня напали нормальные парни!
А еще легко было оттого, что не один я такой, «Воля и разум» — не единственное молодежное объединение, созданное для саморазвития.
Парни, вот, тоже собрались не чтобы вымогать, воровать и грабить, они делают мир лучше, вычищают свой район от гнили, делают его безопасным. Нужно будет как-нибудь с ними пересечься, пусть они пока и не воспринимают меня всерьез.
В подъезде я вынул ворох газет из почтового ящика, поднялся по ступеням и, едва открыл квартиру, сразу же включил телевизор — послушать, как там революция, глянул на часы и выругался: пятнадцать минут десятого! Каналья, наверное, уже не ждет моего звонка.
Я набрал бабушку, она сняла трубку и как заорет:
— Ты совсем озверел? Не звонишь и не звонишь, ночь уже! Где ты шляешься? Там, в Москве, людей убивают! Машинами давят! Дубинками бьют!
Не говорить же ей, что меня только что чуть не прибили местные дружинники!
— Извини, — сказал я чужим голосом, понимая, что нет мне оправдания. — Я не знал.
