Не удержавшись, я сказал:
— Очень надеюсь, что вы взрослые люди, и обойдется без насилия.
Гостья смерила маму презрительным взглядом.
— Похоже, дети все знают, да? И покрывают тебя. Это крайняя степень бесстыдства!
— У мужа своего спросите, откуда мы обо всем знаем, — огрызнулась Наташка из спальни, Боря на нее шикнул.
Мама хлопнула дверью кухни. Наташка прошептала:
— Ножи, блин!
Я молча снял крышку с ведра, и Наташка размашисто перекрестилась. Мы расселись по кроватям и замерли, навострив уши. Подслушивать нехорошо, но не когда это вопрос жизни и здоровья.
Донеслось неразборчивое бормотание, причем говорила в основном гостья — сперва спокойно, потом в ее голосе появились просящие интонации. Мама что-то буркнула в ответ — видимо, невпопад — и обманутая жена заголосила:
— Ты молодая, красивая, другого себе найдешь! А я? Мне сорок шесть лет! У нас семья, а у вас… — неразборчиво, — Трое! Думаешь, он с этим смирится? Ты у него пятая жена будешь! Думаешь, он остановится? — Всхлип. — У нас дом, хозяйство, взаимопонимание!
«Трое» — это, очевидно, про нас.
И она права, если в квартире появится чужой дядя, будет тесно.
И снова неразборчивое бормотание, мольба в голосе. Неужели она рассчитывает разжалобить маму и верит, что та откажется от любимого? Мама, конечно, может расстроиться, поплакать день-два, но потом сорвется, если кавалер не думает ее бросать.
Зазвенела разбитая чашка, раздался крик:
— Будь ты проклята, гнилая душонка! Шмара!
Гостья вылетела в прихожую, бормоча:"
"— Все семейство гнилое! Оправдывать и поддерживать разврат — где это видано? — Она заглянула к нам в комнату.
— Он сюда приходил, да? И они это делали — как? Где? А вас просили пойти погулять? Или при вас? Жена милиционера, называется — позор! Не стыдно вам? Потаскуха!
Наташка покраснела до кончиков ушей — дошло, что гостья нафантазировала разврат в нашей квартире из-за ее фразы — но ничего не ответила.
Накинув пальто, обманутая жена выскочила в подъезд с криком:
— Будь ты проклята! Будьте вы все прокляты!
Я почти воочию увидел соседскую жадную до сплетен бабку, смотрящую в глазок своей двери.
С балкона я видел, как по дороге ползет запорожец, будто в театре, освещая удаляющуюся законную супругу маминого ухажера, для нас пока безымянную. Казалось, что, обхватив себя руками, она баюкает свое горе, как дитя. Ветер срывал с ее головы капюшон, женщина накидывала его снова и снова. «Запорожец» обогнал ее, и силуэт растворился в темноте.
