Ну ладно. Может быть, насчёт последнего я немного и ошибся. Спокойствия там было не больше, чем в бушующем от шторма океане.
— Вы меня услышали, — не стал я пугаться. — Так что очень рекомендую вам сесть и обсудить условия вашего текущего и крайне шаткого финансового положения с вашим новым кредитором.
В этот раз в его голосе прозвучала растерянность.
— Что? С каким ещё кредитором?
В наступившей за этим тишине крайне громко зашуршал пакетик с орешками.
— Да, видите ли, тут такое дело, — пояснил я. — Ваши долги перед банком были выкуплены сегодня физическим лицом с условием переуступки долга.
— Ага, — хмыкнул Волков и с довольной рожей закинул очередной орешек себе в рот, вновь мерзко зашуршав пакетом. — Мной.
— Что? — Харитонов явно растерялся. Он повернулся к Голицыной. — Елизавета!
— Это бред, — тут же заявила она, но я быстро ощутил шаткую, едва заметную неуверенность в её словах. — Они обязаны были уведомить…
— Не обязаны, — перебил я её. — Согласно Гражданскому кодексу империи должник должен быть уведомлён о переуступке долга иному кредитору.
Это верно. Но нигде не сказано, что он должен быть уведомлен заранее.
Я развёл руками и позволил себе довольную усмешку.
— Так что считайте, что вас только что уведомили. Также, чтобы не возникло вопросов, — я открыл папку и достал несколько листов, которые начал выкладывать на стол, — договор цессии, составленный в полном соответствии с законом, право передачи новому кредитору, то есть барону Волкову, и все остальные бумаги.
Можете ознакомиться, коли есть такое желание.
Мы встретились с ней взглядами, и это противостояние продолжалось где-то секунд пять, прежде чем она сдалась и начала проверять документы.
В комнате опять повисла тишина. Пока Голицына лихорадочно проверяла бумаги, Харитоновы переглядывались между собой. И мне было чертовски приятно видеть, как изменились их лица. Отец и старший сын уже не выглядели такими уверенными в себе, как это было пять минут назад. Они явно были ошарашены происходящим.
Настолько, что даже Егор Харитонов перестал лыбиться и теперь смотрел то на отца, то на брата.
— Что, неприятно, да? — поинтересовался Волков. — Я задеру для вас такие проценты по вашим долгам, что вы со мной до конца вашей поганой жизни не расплатитесь.
Он говорил это медленно. С наслаждением. Растягивая каждое слово. Мне даже не нужно было читать его эмоции, чтобы понять: он получал от происходящего настоящее удовольствие.
