Столько усилий было потрачено на поддержание чистоты, на борьбу за чистоту! А теперь эта женщина, при всём моём понимании её горя, грозила разрушить всё в одночасье.
— Женщина! — не выдержал я, вставая между ней и постелью больного. — Вы куда? Что вы творите? Тут у нас почти стерильно, а вы в грязной обуви!
Она замерла на мгновение, словно налетев на невидимую стену. Её глаза, полные слёз, расширились от изумления, а потом в них вспыхнула такая ярость, что я невольно отступил на шаг.
— Что ты себе позволяешь⁈ — выкрикнула она, выпрямляясь во весь свой немалый рост.
В её голосе прозвучали нотки привычной власти и достоинства, но тут же сорвались в надрывное рыдание. — Я — Любава Матвеевна, супруга градоначальника! Как смеешь ты…
Градоначальник видя, что надвигается скандал набрал в легкие воздуха и тихо произнес:
— Любава, а ну тише!
Женщина вздрогнула и остановилась, словно натолкнувшись на преграду. Её взгляд метнулся к постели, и она наконец увидела то, чего не заметила в первые минуты своего безумного врывания в комнату — её муж был жив.
Его глаза были открыты, и он смотрел на неё с выражением бесконечного терпения и нежности, какое бывает только у людей, только что заглянувших в лицо смерти и вернувшихся.
— Жив… — прошептала она, и в этом коротком слове было столько потрясения, столько неверия и одновременно облегчения, что у меня защемило сердце. — Жив, мой соколик ясный!
Словно подкошенная, она рухнула на колени прямо посреди комнаты, и новая волна рыданий сотрясла её плечи.
Но теперь это были слёзы радости — бурной, неудержимой, как весенний паводок.
Иван Дмитриевич переглянулся с градоначальником, потом едва заметно кивнул в сторону дверей. По этому безмолвному сигналу из полумрака выступили двое служек, которые до этого стояли настолько неподвижно, что я даже не заметил их присутствия."
"Они подхватили под руки рыдающую женщину и, несмотря на её протесты, мягко, но настойчиво повели к выходу. Она всё ещё продолжала причитать, но уже тише, словно выпустив первый, самый страшный пар своего отчаяния:
— Глебушка мой… родненький… дай хоть взглянуть на тебя… хоть прикоснуться…
Когда дверь за ними закрылась, я повернулся к градоначальнику, чувствуя необходимость объясниться:
— Вы уж извините, я так понимаю, супруга ваша, но на самом деле я стараюсь здесь поддерживать чистоту.
А она вот так, с улицы, руки не вымыв, не переодевшись, зашла туда, где ставим капельницу, — я кивнул на бутылку и на иголку в руке градоначальника.
