Мой желудок тут же отозвался громким урчанием, напоминая, что я действительно ничего не ел с самого утра.
— Прошу вас, Егор Андреевич, — Иван Дмитриевич жестом пригласил меня к столу, накрытому у камина.
Я благодарно кивнул и присел за стол.
Пока мы ели, я несколько раз подходил к градоначальнику и проверял, как течет физраствор. За счёт того, что я пережал трубку шланга тонкой щепкой, жидкость поступала в кровь достаточно медленно. «Наверное, это к лучшему», — подумал я, вспоминая, как подолгу приходилось лежать под капельницей в больницах двадцать первого века.
При быстром введении могла возникнуть перегрузка сердечно-сосудистой системы, что было бы опасно для ослабленного организма.
Градоначальник действительно задремал. Его дыхание стало более ровным, а лицо уже не казалось таким бледным, как прежде. В месте прокола нигде не было никакого воспаления или отёчности, значит, я действительно всё сделал правильно.
Вечерние тени сгущались в углах комнаты, постепенно поглощая её, оставляя лишь островки света от свечей и камина.
За окном начиналась ночь — тихая, с мерцающими звёздами, проглядывающими сквозь разрывы облаков.
— А знаете, Иван Дмитриевич, — сказал я, отодвигая опустевшую тарелку, — самое удивительное в науке то, что она способна творить настоящие чудеса, оставаясь при этом абсолютно рациональной и объяснимой. Как тот физраствор, — я кивнул в сторону капельницы, — простая смесь воды и соли в правильной пропорции, а скольким людям может спасти жизнь…
Иван Дмитриевич задумчиво покивал, не отрывая взгляда от капельницы, которая медленно, но верно возвращала человека с того света.
Когда мы уже доедали, до нас донеслись странные звуки с улицы. Этот шум, проникая через толстые стены, постепенно нарастал, превращаясь в отчётливые крики и возгласы, словно волна народного возмущения катилась к покоям градоначальника."
"Я замер, прислушиваясь. Звуки, доносившиеся из коридоров, становились всё громче — отрывистые команды стражников, чей-то пронзительный женский плач, тяжёлый топот сапог по паркету.
Весь этот тревожный хаос, подобно снежному кому, стремительно приближался к нам.
Я отложил в сторону кусок недоеденного хлеба и уже было собрался выскочить из светлицы, чтобы посмотреть что там происходит, и прекратить этот невыносимый гам, но тут заметил, что градоначальник открыл глаза. Бледное, измождённое лицо его слегка оживилось; веки, ещё недавно свинцово-тяжёлые, теперь дрогнули, и в мутных от болезни глазах появился проблеск осмысленности.
