Я подошёл к постели, наклонившись над больным:
— Как вы себя чувствуете? — спросил я тихо, хотя ответ уже был очевиден. Та мертвенная бледность, которая ещё несколько часов назад делала его похожим на восковую фигуру, постепенно отступала. Щёки слегка порозовели, а дыхание стало ровнее и глубже.
Взгляд мой невольно скользнул к бутылке с физраствором. Жидкости оставалось примерно четверть от первоначального объёма — она стекала по трубке, неся спасение истерзанному ядом организму.
— Лучше… — прошептал градоначальник, его потрескавшиеся губы слегка дрогнули в подобии улыбки.
— Вы знаете… лучше.
Он с усилием покосился на руку — ту самую, в которую была вставлена серебряная игла, потом с недоверием на странное приспособление.
— Может быть, уже убрать? — в его голосе слышалась смесь страха и надежды.
Я покачал головой, положив руку на его плечо — осторожно, чтобы не причинить дискомфорт:
— Нет, нужно, чтобы докапало до конца. А вечером поставим ещё раз.
Градоначальник сглотнул, его кадык дёрнулся под кожей, покрытой мелкими бисеринками пота.
— Вы уверены в этом? — спросил он, и в его глазах мелькнуло сомнение человека, доверившего свою жизнь неизвестному методу лечения.
Иван Дмитриевич, всё это время молча стоявший за моей спиной, вдруг выступил вперёд.
— Глеб Иванович, — сказал он, и в его голосе звучала непривычная теплота, — ну вы же сами видите и чувствуете, что вам лучше.
Градоначальник не ответил словами — лишь слегка прикрыл глаза в знак согласия.
— Вот и хорошо, — кивнул я, собираясь добавить что-то ещё о положительной динамике его состояния. Но именно в этот момент дверь светлицы с оглушительным треском распахнулась, будто её вышибли тараном. В проёме показалась женщина — дородная, лет сорока, с растрёпанными тёмными волосами, выбившимися из-под чепца. Её лицо, покрасневшее и опухшее от слёз, исказилось гримасой такого отчаяния, что даже видавшие виды стражники за её спиной отвели глаза.
— Убили! Убили Глебушку моего! — закричала она с такой пронзительной силой, что ставни в окнах задребезжали, а у меня зазвенело в ушах.
Вихрем она ворвалась в комнату, расталкивая всех, кто пытался её остановить. Всё её существо было сосредоточено только на одном — на неподвижной фигуре под одеялом.
— Господи, помилуй! На кого ж ты меня покинул, соколик мой ясный! — причитала она, продвигаясь к постели с неудержимостью разбушевавшейся стихии.
Я почувствовал, как внутри меня закипает гнев.
